Чужие дети - Лина Коваль Страница 13

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

— Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом...

— Куда мы идем? — преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

— Просто... идем.

— Мм… Мы ведь даже не знакомы.

— Адам, — представляется и крепко сжимает мою руку. — Варшавский.

— Но… этого мало для знакомства, — вяло возражаю.

— Спрашивай, — отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

— Кто эта девушка?..

— Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

— Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, — обвиняю.

— Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

— А сейчас?.. Хочешь?

— А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

— Еще вопросы? — приподнимает густые светлые брови и придвигается.

— Твой любимый фильм? — спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

— «Земляничная поляна» Бергмана, — отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. — Это все?..

— Не знаю, — боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

— Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

— Я не боюсь.

— У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче... Эм... Катя, ты очень красивая, — совершенно неожиданно меняет тему.

— Не совсем, — отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно — об этом говорит то, что руку он не убирает.

— Красивая Катя, — еще раз подтверждает. — Но не картонной красотой, как у многих там, — небрежно кивает в сторону театра. — У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения — все это хочется разглядывать.

Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», — понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Глава 12. Катерина

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем — самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю — на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

— Катерина Антоновна, — подзывает к себе Глафира — верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

— Привет, Катя, — она поправляет толстую роговую оправу.

— Привет, Глаш, — я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

— Выглядишь — отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, — заговорщицки подмигивает. — Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

— Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

— Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

— Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, — оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

— Брось. Они так и так будут болтать про тебя, — машет рукой Глафира.

— И пусть, — беспечно соглашаюсь. — Хочу вникнуть в этот текст, — сжимаю выданную бумагу. — Давно не работала… По-настоящему.

— Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

— Спасибо, — возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

— Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю