Чужие дети - Лина Коваль Страница 14

— Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? — заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

— Да, хочу. Уедем, Аня, — говорит низким голосом Глафира. — Бродвей, Ла Скала, Вена — я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

— А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. — интересуюсь тихо.

— С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, — снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

— А ты? Любишь?.. — усмехаюсь.

— Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

— А они тебя — нет, — качаю головой. — И меня не любят. — На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. — И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… — истерично смеюсь. — Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

— Послушай… ты же знаешь, я врач… — голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.

— Нет, это ты меня послушай! — прикрикиваю и сникаю, не отпуская «стеклянный глаз» ни на секунду. — Послушай, врач, который лечит чужие тела и калечит души близких… — шепчу и волевым движением утихомириваю свои трясущиеся плечи. — Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я сразу тебя полюбила. Сразу. Мы поженились, ты уехал. Спасать кого-то. Потом вернулся. И снова уехал. Я работала, танцевала, рожала детей, ждала тебя. Работа была мне не в радость, дети — в тягость. Как-то так получилось… Ты — ветер. Степной, гуляющий по Европе и Америке ветер, а я… Разве можно поймать ветер, Алан? И разве можно им надышаться? Разве можно жить без него в московской праздной духоте… Я так тебя любила…

— Что? Больше не любишь, Аннушка?

Пугливо киваю.

А затем непримиримо качаю головой.

Снова киваю, но уже не так уверенно.

— Отлюбила… Мне тридцать лет, Алан. Тридцать лет. Я и Большому-то теперь не нужна, зачем мне твоя Вена?.. Я никому не нужна. Ни детям, ни тебе, ни Царской России, которой скоро не будет…

— Брось эти капризы, и едем. Ну хочешь… хочешь? Возьми детей с собой!..

— Уезжай один. Насовсем, — отрезаю. — И никогда не возвращайся!

По сценарию я ни в коем случае, не должна разрыдаться.

Анна Шувалова была глыбой. Мощью. Настоящей сильной женщиной, справившейся со всеми невзгодами. Со смертью своих детей… Но это по сценарию будет дальше.

Катерина Шувалова-Бельская не такая, потому что я так честно проживаю этот отрывок, что чувствую, как по правой щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая за собой ровную дорожку.

— Никогда? — голос Глафиры-Алана тоже предательски дрожит.

Выпрямляю спину так, как это возможно и задираю подбородок. Даже улыбаюсь. Сквозь слезы.

— Ни-ког-да, — отрезаю, стаскивая кольцо-реквизит с пальца. — Будь счастлив, Алан Маккоби, и… забудь. Дальше мы сами…

Щелчок хлопушки.

В лицо ударяет жар.

— Стоп. Снято, — слышу откуда-то издалека.

— Было!..

В студии звенящая тишина, только оператор, нахмурившись, переставляет оборудование. Все остальные безмолвно смотрят на меня.

— Спасибо, — шепчу и, подхватив сумку, направляюсь к выходу.

Не знаю, что меня так берет: эмоциональный отрывок из сценария, тяжелая судьба бабушки Ани или в целом нервозность последних дней, но пока Андрей везет меня обратно в Шувалово, я позволяю себя расплакаться.

Впервые за неделю, проведенную в Москве.

Именно сегодня как никогда чувствую свое одиночество. У меня есть дочь, какой-то шанс на большую, знаковую роль — и больше ни-че-го.

А нет… Есть еще кое-что, о чем мне страшно даже подумать, потому что такого не было никогда: я не хочу возвращаться в Шувалово. Искренне желаю жить с дочкой отдельно от подковерных игр и от лишних, внимательных взглядов.

Я люблю свою семью. Отца, маму, старших братьев и сестер. Каждого в отдельности люблю, но… когда они вместе — ненавижу.

— По-моему, вам звонят, Екатерина Антоновна, — зовет Андрей, и я выныриваю из тяжелых мыслей.

— Да, — отвечаю на звонок с незнакомого номера.

— Катя…

— Да, Глаш, — узнаю ассистентку.

— Катя, послушай. Он ждет тебя. В офисе… Сейчас. Съезди, поговори, я тебя прошу. Пробы блестящие. Я ведь знаю, что он просил эту роль под тебя сделать, я все про него знаю. И про вас… Ну как уж получилось… Звезда моя. Вы оба сильные. Вы оба любите кино. Вы… как-то справитесь.

— Я поеду, — соглашаюсь, утирая слезы и облизывая пересохшие губы. — Я поеду и поговорю с ним. Андрей, отвези меня на Якиманку. Пожалуйста.

Водитель отстраненно кивает, перестраивает автомобиль в нужный ряд.

— Поговорите, Катя. Сложно будет, у него ведь семья... — Глаша затихает. — А у вас была семья. Но ты поговори… Сложно будет…

— Сложностей я не боюсь, Глаша. И его семья меня не интересует. Мне просто нравится это кино, — быстро говорю, вытирая влажную ладонь о брюки. — Понимаешь?

— Понимаю. Тогда все получится, — смеется она, и я чувствую долгожданное облегчение. — Все получится!..

Глава 13. Катерина

Ни о чем не думать, чтобы ненароком не испортить.

Эту установку я даю себе, пока по московским дорожным пробкам добираюсь до офиса кинокомпании «ФильмМедиа», которую по приезде из Европы организовали Адам и несколько его друзей. В то время они снимали много разной рекламы: коммерческой и социальной. Новой рекламы, качественной — такой в Москве еще никто не делал, поэтому услуги Варшавского стоили дорого и работал он далеко не со всеми. Для него всегда была важна репутация. Он выстраивал ее по кирпичикам, заводил знакомства и планомерно развивал свою популярность.

А потом, после ужасной аварии, произошедшей в первую годовщину нашей свадьбы, Адам все потерял. Деньги, репутацию, не запятнанное скандалами имя, уверенность в себе — все.

За один вечер.

Это было горько и несправедливо, но так случилось.

Я, несмотря на тяжелый послеродовой период, помогала мужу справиться с непростым этапом, а он… как оказалось, в это самое время все больше сближался с Ириной.

Такое предательство сложно принять и простить, но сейчас, оказавшись в модном офисном пространстве, я не могу избавиться от ощущения, что искренне восхищаюсь Варшавским и его умением восставать