Нечисть. Лиходей. Книга 1 - Tony Sart Страница 4

Пока я складывал растопку, прочищал печь да таскал воду из колодца (и тут мне свезло: журавль [1] был почти цел), день уже изрядно стал клониться к закату. Поле за границами деревни постепенно тускнело. Где-то вдали продолжало то и дело громыхать, но небо все никак не могло разродиться ливнем.

Все это время Горын, впервые, наверное, за все наше знакомство обидевшийся и замолчавший всерьез и надолго, следил за мной, гордо и безмолвно возлежа на походном коробе. Его я скинул неподалеку от бани, туда же примостив посох.

Иногда череп, поймав мой взгляд, злобно полыхал огоньками в глазницах, но не говорил ни слова.

Меня это вполне устраивало.

Небо уже клубилось сумраком, когда баня была готова. Несколько часов упорных сражений с чадящей печью, пропарка стылых стен – и прохладная сырость внутри сменилась обжигающим жаром. Не поскупившись на гостинцы, я перед самой растопкой разложил на скамьях добрые ломти хлеба да немного ягод. То-то банник порадуется, небось давно к нему никто не хаживал.

В густых сумерках, отмахиваясь от доставучей мошкары, я быстро скинул свои одежды. Бросил короткий взгляд на Горына и все же спросил:

– Не хочешь?

Предложение, конечно, было самым дурацким, но я, видимо чувствуя некоторую вину, уточнил. Череп лишь буркнул невпопад:

– Жар костей не ломит.

Я пожал плечами и, подхватив свои вещи, чтобы закинуть в предбанник на случай дождя, двинулся к бане. Резко рванув дверь, быстро юркнул внутрь. Чтобы пар не выпускать.

Череп я назло оставил снаружи, насадив того на торчащую жердь.

Парная встретила меня родным с детства уютом. Низкие потолки и бревенчатые стены небольшой комнатушки будто обнимали, укрывали от бед внешнего мира. Гудели камни печи, щелкали в огне дрова. Горячий пар висел в воздухе и, казалось, был живой. Он ощущался всем телом, прикасался, пробирался под самую кожу. Родное место каждому человеку. Здесь мы появляемся на свет, здесь же нас и омывают перед последней дорогой в Лес. Конечно, коль доведется окончить свои дни не на чужбине или в диких местах.

Я ухнул от набежавшей волны жара, резко выдохнул и пробрался к скамье, поближе к печке. С детства любил лютый чад.

Примостившись, сначала аккуратно, чтоб не ошпариться, а там и вполную, я развалился, растянулся во весь рост и блаженно прикрыл глаза. Все тело мое, по первой почувствовавшее слабину, разом заныло, но жар быстро пробрался до самых костей, и на смену тягости пришло обволакивающее расслабление.

В голове моей блуждал неспешный хоровод мыслей. Думалось странное, что с давних времен баня считалась как и источником здоровья, так и нечистым местом. И вроде понятно все: рожали в банях в крови и боли, да и омовение покойника не из радостных событий, – а все же никак не мог я уложить это для себя. Хотя, помнится, читал я, что и банник…

Тук.

Тук-тук.

Где-то сверху застучало. Сначала робко, но потом все чаще и чаще. А спустя пару мгновений на крышу бани обрушилась частая дробь ливня.

– Разродилось наконец, – шепнул я, со злорадством подумав, каково сейчас снаружи Горыну. А нечего было башку костяную воротить – грелся бы тоже.

Я совсем расслабился, буквально растекся по скамье. Под свинцовыми веками плыли алые пятна. Тело, потное и разгоряченное, отдавало всю усталость и тяжесть последних дней. Трещала печь, где-то колотил по крыше дождь, ласковым жаром плыл вокруг пар.

Кажется, я стал дремать, и в этом мареве полузабытья показалось, что слышался мне слабый, глухой крик Горына:

– Полночь! Непутевый ты ведун. Неждан, скоро полночь!

– Какая полночь? – пробормотал, или мне лишь показалось, что пробормотал, я и разом рухнул в сон.

Я открыл глаза и резко сел на скамье.

Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Ощущения доброго уюта как не бывало. Жар теперь не ласкал теплом, а обжигал, резал кожу сотнями невидимых ножей, полосовал тысячами кнутов. Воздух в бане приобрел зловещие багряные оттенки, будто рядом разожгли множество костров. Печь же больше не потрескивала дровами, а истошно гудела, завывала. Порой из-за закрытой заслонки вырывались снопы искр, взвивались к черному потолку, но, против обыкновения, не сгорали, а продолжали метаться, подхватываемые алыми горячими вихрями, словно огненные мухи. Бревенчатые стены сплошь были усеяны блестящей темной слизью, похожей на смолу. То и дело где-то в глубине этих разводов набухали пузыри и с противным чавканьем лопались, обдавая все вокруг черной желчью.

Кинув взгляд вниз, я непроизвольно подобрал ноги. Вместо бревенчатых досок пол теперь покрывала бледная розоватая трава. Она шевелилась, колыхалась волнами, будто от ветра, как недавно перетекало поле. Кажется, там, под белесым покрывалом, ворочалось что-то мрачное, живое.

На некоторых скамьях можно было разглядеть неряшливые кровавые свежие разводы. Густые струи тянулись с деревянных досок вниз, пропадали в траве.

Повернув голову, я стиснул зубы. В дальнем углу грязно-белой кучей были навалены тела. Груда мертвецов едва шевелилась, дергалась то ли от колыхания пола, то ли из-за чего-то внутри нее. В руках некоторые покойники сжимали надкусанные куски плесневелого хлеба.

Гостинцы.

Я все понял сразу. Остро и ясно.

Сморенный бессонницей последних дней, расслабленный в тепле бани после холодных ночей в лесу, я просто не совладал с собой и уснул. Не вызывало сомнений, что я застал в парилке полночь, нарушил самый страшный запрет банника и теперь оказался во власти разгневанной нечисти, в самом сердце личной Небыли жихаря [2].

Ох, прав был Горын. Что ж ты, ведун непутевый, сначала делаешь, а потом думаешь? Сколько лет по свету ходишь, сколько невидали повстречал, а все нет-нет да и дернет какая дурь за руку, и, будто мальчишка, несешься творить глупости!

Вот как сейчас – нарушил уклад банника без злого умысла, а по дурости. Да только не объяснить теперь небыльнику ничего.

Поздно!

Первым делом я решил рвануть к выходу. Без особой надежды, на авось, но попробовать стоило. Одним резким движением я соскочил со скамьи в бледно-розовое озеро травы. К моему немалому удивлению, она оказалась холодной, даже ледяной по сравнению с острым жаром воздуха. Будто под палящим солнцем ступил в холодный ручей. А еще травинки показались мне липкими, но я уже не стал обращать на это внимания, а голышом, как есть, рванул в предбанник.

Проскочив высокий порог и чуть не угодив головой в, казалось, специально нырнувшую вниз притолоку, я мигом преодолел небольшую комнатушку и с силой врезался плечом в дверь, норовя выбить ее с одного маха.

Из глаз брызнули искры,