Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь Страница 23

У Боннэр непростая жизнь: она дочь врагов народа — ее отчима расстреляли в 1938 году, а мать была приговорена к восьми годам лагерей. В войну она служила санитаркой и была тяжело контужена. В 1953 году в разгар дела врачей-вредителей ее исключили из мединститута. Правда, после смерти Сталина восстановили. 

В момент знакомства с Сахаровым она работает педиатром, преподает в медучилище, а также пишет статьи. Люся не хочет официально оформлять отношения, опасаясь, что из-за мужа-диссидента начнутся неприятности у ее детей. Андрей настаивает. 

Они женятся в январе 1972 года. Вскоре жизнь ее семьи действительно осложняется: дочь Татьяну отчисляют с последнего курса факультета журналистики, не дав защитить диплом. А саму Боннэр вызывают в городскую партийную организацию и грозят санкциями за регулярное участие в акциях протеста. В ответ она хладнокровно достает из сумочки заранее написанное заявление о выходе из КПСС «в связи с убеждениями». 

«Что ты делаешь! Ведь у тебя же дети!» — в ужасе шепчет коллега, увидев это. «Отстань ты. При чем тут дети?» — отвечает Боннэр. 

Многие новые знакомые уверены, что именно Люся подталкивает Андрея к диссидентской деятельности. Но и Андрея, и Люсю эти предположения возмущают. 

Саня и Аля

Живя на даче Ростроповича, в октябре 1970-го Солженицын узнает, что ему присудили Нобелевскую премию по литературе. Раньше ее получали писатели из СССР, считавшиеся живыми легендами: в 1958-м — Борис Пастернак, а в 1965-м — Михаил Шолохов. Но никто не мог ожидать, что в 1970-м наградят лагерного прозаика, опубликовавшего на родине только одну повесть «Один день Ивана Денисовича» и четыре рассказа. Однако Нобелевский комитет принимает именно такое решение: все основные труды Солженицына опубликованы только за границей.

У советских литераторов истерика. Сейчас, в XXI веке, совершенно забытые, тогда они считают себя выдающимися классиками, а главное — ждут Нобелевской премии уже не один десяток лет. И всех их обходит какой-то выскочка, ругающий власть. Двенадцать лет назад, в 1958-м, советская культурная элита обрушилась на Бориса Пастернака, хоть и не читала его роман «Доктор Живаго», потому что таково было указание свыше. Сейчас, в 1970-м, все они принимаются травить Солженицына — от чистого сердца, искренне и яростно.

Солженицын же к мировому признанию готовится давно — как раз с 1958 года, когда наградили Пастернака. Тогда он мечтал получить премию, поехать за границу — и там, выступая с лекцией, сказать всю правду: «Дотянуть до нобелевской трибуны — и грянуть!» Но теперь, спустя 12 лет, у этого плана появляется противник — его новая жена Наталья Светлова, Аля. 

Она уверена, что уезжать нельзя, «надо на родине жить и умереть при любом обороте событий». Солженицын спорит: «Нехай умирает, кто дурнее, а я хочу при жизни напечататься». Аля убеждает его: все, что он будет говорить за границей, никто внутри страны не воспримет. «Она оттого так рассуждает, что в лагере не сидела», — не сдается Солженицын. 

Однако со временем под воздействием жены Солженицын меняет точку зрения — и по этому, и по другим вопросам. Иногда кажется, что он постепенно превращается совсем в другого человека. 

Он решает, что намного важнее не объяснять что-то Западу, а постепенно менять ситуацию в СССР. И пишет письмо Суслову, с которым однажды лично встречался, еще в далекие хрущёвские годы. Он предлагает идеологу СССР напечатать все его книги. 

Но Суслов не отвечает, зато Нобелевский комитет продолжает присылать приглашения на мероприятия, входящие в программу премии. И писатель решает, что это ловушка: ему специально хотят дать покинуть страну, чтобы не позволить вернуться, лишить его советского гражданства, пока он выступает в Швеции. И он отказывается ехать в Стокгольм на вручение.

«Стыдливо припрятывать сегодняшние газеты»

Слава в ужасе от травли Солженицына. Он не может предать друга, свежи еще гадкие воспоминания о кампании против Пастернака: в 1958 году начальство требовало от него приехать на партсобрание в консерваторию и произнести речь, обличающую писателя. Но Ростропович нарочно задержался на гастролях в Иванове и вернулся на день позже, имея оправдание — выступал перед ткачихами. 

У Ростроповича с молодых лет аллергия на обычные для Советского Союза общественные кампании. В 1948 году, совсем юным, он был свидетелем того, как травят его учителя Дмитрия Шостаковича, а вместе с ним других композиторов — Сергея Прокофьева и Арама Хачатуряна. 

После присуждения Нобелевской премии Солженицыну Ростропович пишет открытое письмо в советские газеты и дает почитать его своей жене. Галина Вишневская запрещает отправлять его: «Нет! Делай со своей жизнью что хочешь, но не надо лишать будущего меня и детей» — у них две дочери. Ростропович настаивает, даже предлагает оформить фиктивный развод, чтобы не подвергать Вишневскую опасности. По его воспоминаниям, они спорят двое суток без остановки. В итоге Вишневская сдается и соглашается отредактировать текст, понимая, что не сможет переубедить мужа. Ростропович отправляет письмо главным редакторам газет «Известия», «Литературная газета», «Правда» и «Советская культура».

На моей памяти уже третий раз советский писатель получает Нобелевскую премию, причем в двух случаях из трех мы рассматривали присуждение премии как грязную политическую игру, а в одном (Шолохов) — как справедливое признание ведущего мирового значения нашей литературы <…>

Я помню и хотел бы напомнить Вам наши газеты 1948 года, сколько вздора писалось Сейчас, когда посмотришь на газеты тех лет, становится за многое нестерпимо стыдно… Неужели прожитое время не научило нас осторожнее относиться к сокрушению талантливых людей? Не говорить от имени всего народа? Не заставлять людей высказываться о том, чего они попросту не читали или не слышали? <…>

Я не касаюсь ни политических, ни экономических вопросов нашей страны. Есть люди, которые в этом разбираются лучше меня. Но объясните мне, пожалуйста, почему именно в нашей литературе и искусстве так часто решающее слово принадлежит лицам, абсолютно не компетентным в этом?

Почему дается им право дискредитировать наше искусство в глазах нашего народа?

Я ворошу старое не для того, чтобы брюзжать, а чтобы не пришлось в будущем, скажем — еще через ⓘ20 ⓘ лет, ⓘстыдливо припрятывать сегодняшние газеты.

Советские газеты, конечно, письмо Ростроповича не печатают, однако оно выходит на Западе. С этого момента Ростропович постепенно превращается в изгоя. Его перестают выпускать за границу. Многие прежние друзья прекращают с ним общаться. Тем не менее он продолжает упорствовать. В 1972 году он — вместе с Андреем Сахаровым, Еленой Боннэр, Лидией Чуковской, Александром Галичем и другими культурными деятелями — подписывает сразу два открытых письма: об амнистии осужденных за убеждения и об отмене смертной казни. 

Положение Ростроповича ухудшается: его больше не приглашают дирижировать в Большой театр. Он приходит к министру культуры Фурцевой, чтобы лично обсудить ситуацию.

— Вы слушали «Евгения Онегина» и «Войну и мир» под моим управлением?