Логократия, или власть, захваченная словом - Клемент Викторович Страница 17

И все же это разногласие, каким бы повсеместным оно ни было, редко приводит к изменению позиций. Различные сообщества остаются при своих мнениях, невосприимчивыми к аргументам оппонентов. Более того, чаще всего они никогда не сталкиваются с ними. Отсюда возникает парадокс, одновременно увлекательный и пагубный: если те, кто говорит, никогда не сталкивались с таким количеством возражений, то те, кто слушает, никогда не были так невосприимчивы к противоречиям. Философ Юрген Хабермас недавно выразил обеспокоенность этим двойным движением дисквалификации диссонирующих голосов и эха консонирующих голосов, которое, как он опасается, приведет к фрагментации публичного пространства — концепции, которую он сам помог сформировать 23 .

Наша публичная дискуссия, одновременно гиперконфликтная и гипопротиворечивая, становится жертвой лжи. Политики, которые ее ведут, одновременно уверены, что их опровергнут, и уверены, что их сторонники не поддадутся опровержению. В 2018 году в США только 5 % избирателей-демократов считали, что Дональд Трамп «в большинстве случаев» или «всегда» говорит правду. Это неудивительно: он действительно заядлый лжец. Среди республиканских избирателей этот показатель достигал 76 % 24 . Именно постправда, ставшая возможной благодаря изменениям в публичном пространстве в эпоху цифровых технологий, объясняет, почему ложь смогла так широко распространиться. Хуже того: исследование показало, что выдуманная информация, поскольку она имеет тенденцию вызывать сильные эмоции, распространяется в шесть раз быстрее, чем достоверная информация 25 . Нечестность не только больше не осуждается, но даже вознаграждается.

Запертые в своих когнитивных пузырях, граждане утратили способность отличать правду от лжи. Ложь распространяется все шире, а ее авторы никогда не несут за это ответственности. Это не может не сказываться на демократии.

Публичная дискуссия в центре демократии

Нам осталось пройти последний этап в этой главе, цель которой — создать теоретическую основу для наших размышлений. Если мы хотим определить, какое влияние оказала постправда на нашу демократию, нам необходимо точно определить, что мы понимаем под «демократией». Это понятие является предметом множества определений, порой противоречивых подходов и антагонистических концепций. Однако, несмотря на эту кажущуюся неоднозначность, основные теории можно свести к двум основным принципам и одной фундаментальной практике.

Народный суверенитет

Первый столп, на котором основан демократический идеал, – это ни что иное, как принцип народного суверенитета, то есть способность народа самостоятельно и для себя решать свою общую судьбу. Историк Пьер Розанваллон очень четко утверждает: «Суверенитет народа представляется […] единственным организующим принципом любого современного политического порядка 26 . » Концепция кажется ясной, но все усложняется, как только мы пытаемся определить ее практические условия. Как народ фактически осуществляет свой суверенитет? Именно здесь мнения расходятся. На одном конце спектра некоторые мыслители сформулировали решительно минималистское видение народного суверенитета. Так, Йозеф Шумпетер утверждает, что он ограничивается регулярными выборами лидеров и ничем более. В этой модели избирательной демократии граждане не играют никакой другой роли: их единственная прерогатива заключается в способности выбирать людей, которые будут ими управлять – и точка 27 . На другом конце спектра многие авторы сегодня отстаивают гораздо более требовательные концепции народного суверенитета. Народ не может довольствоваться голосованием за своих представителей: он должен принимать непосредственное участие в принятии решений. И тогда мы вступаем на плодородную почву партиципативной демократии с ее множеством инновационных процедур: референдумы по инициативе граждан, право отзыва избранных представителей, жеребьевка части представителей, партиципативные бюджеты... Все это – попытки воплотить в жизнь первоначальное обещание «правительства народа» 28 .

Между этими двумя полюсами простираются обширные равнины представительной демократии, где граждане принимают решения о политике страны, голосуя за избранников, которые будут защищать их видение общественных интересов. В отличие от суровой сферы строгой избирательной демократии, граждане здесь не считаются полностью лишенными власти между двумя выборами. Народный суверенитет также осуществляется через то, что Пьер Розанваллон назвал механизмами контроля, надзора и вето: контроль за действиями правителей посредством парламентариев и судей; надзор за их словами и поступками посредством журналистов, а также непосредственно благодаря камерам и рупорам сетей; вето на их решения, пытаясь помешать им посредством борьбы и мобилизации. Эти формы действия, часто подвергаемые критике со стороны самих политиков, тем не менее являются неотъемлемой частью народного суверенитета. Они являются обратной стороной, которая делает приемлемым периодический характер выборов: не опасная «антидемократия», а необходимая «контрдемократия» 29 . Речь идет, таким образом, о среднем пути: народ, конечно, не участвует напрямую в принятии решений, но и не остается пассивным между двумя выборами. Как бы ни отличались друг от друга эти различные концепции демократии – минималистская, максималистская или средняя –, все они претендуют на то, чтобы по-своему воплотить идеал народного суверенитета.

Верховенство закона

Вторым фундаментальным столпом демократии является правовое государство. Его определение, менее спорное, чем определение народного суверенитета, основано на двух взаимодополняющих аспектах: формальном и существенном. С формальной точки зрения, правовое государство означает государство, которое подчиняется правилам, которые оно само устанавливает. Оно не может уклоняться от норм, которые оно разработало: при любых обстоятельствах декреты, издаваемые правительством, должны соответствовать законам, принятым парламентом, которые не могут отступать от Конституции, и каждая из этих норм является обязательной для всех государственных служащих и представителей нации. Из этого следует, что государство ни в коем случае не может применять закон к одним гражданам и игнорировать его в отношении других. Оно обязано обеспечивать иерархию норм и верховенство права. Одним словом, оно не допускает никакой произвольности.

Однако формального аспекта верховенства права недостаточно для реализации демократического идеала. Если бы мы ограничились только этим критерием, нам пришлось бы согласиться с тем, что правительство, сумевшее закрепить в своей Конституции нормы, ограничивающие свободу, могло бы преследовать свое население и при этом считаться «правовым государством». После Второй мировой войны сложилось мнение, что к этому понятию необходимо добавить еще один важный компонент: уважение общественных свобод и основных прав. Таким образом, правовое государство — это также государство, которое гарантирует, что ни один гражданин или группа граждан не могут подвергаться угнетению или дискриминации.

Народный суверенитет и верховенство закона: эти два столпа неотделимы друг от друга. Верховенство закона без народного суверенитета – это, очевидно, не демократия, а, в лучшем случае, просвещенная диктатура или конституционная монархия. Но народный суверенитет без верховенства закона – это тоже не демократия: это тирания большинства, при которой меньшинства могут быть безжалостно подавлены. Основные права и народный суверенитет взаимосвязаны: именно в их слиянии рождается демократический идеал.

Публичная дискуссия

Но демократия не может быть