Академия «Пяти Звёзд». Побег принцессы - Александра Афанасьева Страница 30

отстаивающие их права с таким же рвением, с каким сторонники Бэкона оспаривают авторство Шекспира. Имена этих двоих: Патрик Мэттью и Эдвард Блит. Кроме того, сам Дарвин называет еще одного, даже более раннего автора – Уильяма Чарльза Уэллса. Мэттью сетовал, что Дарвин его не заметил, и тот впоследствии действительно стал упоминать его при переиздании «Происхождения видов». Вот выдержка из предисловия к пятому изданию:

В 1831 г. м-р Патрик Мэттью издал свой труд «Корабельная древесина и лесоводство», где высказывает воззрение на происхождение видов, совершенно сходное с тем, которое… было высказано м-ром Уоллесом и мною в «Журнале Линнеевского общества» и подробно развито в настоящем томе. По несчастью, воззрение это было высказано м-ром Мэттью очень кратко, в форме отрывочных замечаний, в приложении к труду, посвященному другому вопросу, так что оно оставалось незамеченным, пока сам м-р Мэттью не обратил на него внимания в «Садоводческой хронике»…

Как и в случае Эдварда Блита, в чью поддержку высказывался Лорен Айзли, для меня отнюдь не очевидно, что Мэттью воистину осознавал важность естественного отбора. Факты говорят о том, что эти предполагаемые предшественники Дарвина и Уоллеса рассматривали отбор как силу чисто негативную – выпалывающую неприспособленных, а не созидающую всю эволюцию живого (собственно, подобными ошибочными представлениями по-прежнему руководствуются некоторые современные креационисты). Не могу отделаться от ощущения, что, если ты действительно понимаешь, что в твоих руках одна из величайших идей, когда-либо приходивших людям в голову, ты не станешь хоронить ее в разрозненных фрагментах приложения к монографии о корабельной древесине. И не выберешь потом «Садоводческую хронику» в качестве трибуны для притязаний на свое первенство. В том же, что Уоллес осознавал все громадное значение своего открытия, нет никаких сомнений.

Дарвин и Уоллес не во всем бывали согласны друг с другом. В старости Уоллес стал баловаться спиритизмом (Дарвин, вопреки своему почтенному облику, не успел дожить до очень преклонных лет), а еще прежде того Уоллес высказывал сомнения, что естественный отбор в состоянии объяснить особенности человеческого сознания. Но наиболее существенное разногласие между ними касалось полового отбора, и отголоски этого конфликта слышны по сей день, чему приводит подтверждения Хелена Кронин в своей великолепно написанной книге «Муравей и павлин». Однажды Уоллес заявил: «Я больший дарвинист, чем сам Дарвин». Естественный отбор представлялся ему безжалостно утилитарным, и Уоллес просто не мог переварить дарвиновское объяснение хвоста райской птицы и тому подобных примеров яркой расцветки. Дарвин тоже порой страдал излишней чувствительностью желудка. Так, он писал: «От вида павлиньего хвостового пера, как ни посмотрю на него, меня начинает тошнить». Как бы то ни было, Дарвин примирился с теорией полового отбора и прямо-таки увлекся ею. Эстетические пристрастия самок, выбирающих себе самца, – достаточное объяснение павлиньего хвоста и прочих излишеств. Уоллес не мог этого стерпеть, как и почти все остальные в то время, кроме Дарвина, причем порой мотивы неприятия были откровенно женоненавистническими. Вот что пишет Хелена Кронин:

Некоторые авторитетные умы шли еще дальше, подчеркивая пресловутую дамскую ветреность. Согласно Майварту, «переменчивость порочных женских капризов такова, что действием их отбора не могло бы быть произведено никакого постоянства окраски». Геддес и Томсон придерживались того мрачного мизогинического мнения, что постоянство вкусов самки «едва ли доказуемо, исходя из человеческого опыта».

Не будучи мизогином, Уоллес явно испытывал сомнения в том, что женские причуды – подходящее объяснение эволюционных преобразований. Кронин называет его именем целое направление мысли, существующее и поныне. «Уоллесианцы» склоняются к утилитаристским толкованиям яркой расцветки, в то время как «дарвинисты» принимают прихоти самок в качестве объяснения. Сегодняшние уоллесианцы готовы признать, что павлиний хвост и тому подобные бросающиеся в глаза части тела – реклама для самок. Но им нужно, чтобы самцы рекламировали нечто действительно стоящее. Обладая яркими хвостовыми перьями, самец показывает, что он высококачественный. Согласно же дарвинистскому взгляду на половой отбор, самки не ценят великолепные хвосты ни за какие дополнительные преимущества помимо броской окраски как таковой. Они им нравятся, потому что нравятся, потому что нравятся. Самки, выбирающие привлекательных самцов, производят на свет привлекательных сыновей, которые будут сводить с ума самок следующего поколения. Более суровые уоллесианцы настаивают, что пышная расцветка должна означать нечто полезное.

Покойный Уильям Дональд Гамильтон, мой коллега по Оксфордскому университету, был в этом смысле типичным уоллесианцем. Он считал, что созданные половым отбором украшения – это метки, сохраненные эволюцией, ибо они способны сигнализировать о здоровье самца, причем как о хорошем, так и о плохом.

Уоллесианскую идею Гамильтона можно выразить так: отбор одновременно благоприятствует самкам, ставшим искусными ветеринарами-диагностами, и самцам, отращивающим нечто вроде замысловатых градусников и тонометров. По Гамильтону, длинный хвост райской птицы – это приспособление, которое облегчает самкам задачу оценить здоровье самца, каким бы то ни было. Хороший критерий для общей диагностики – склонность к диарее. Длинный грязный хвост выдает слабое здоровье. А длинный чистый хвост свидетельствует о противоположном. Чем длиннее хвост, тем надежнее метка здоровья – как хорошего, так и плохого. Очевидно, что такая честность выгодна самцу, только если тот здоров. Но у Гамильтона и прочих неоуоллесианцев имеются хитроумные аргументы[88], доказывающие, что естественный отбор в целом благоволит правдивым меткам, даже если в отдельных случаях правда ведет к неприятным последствиям. Неоуоллесианцы полагают, что длинные хвосты сохраняются естественным отбором именно за свою эффективность в качестве маркеров здоровья, причем как хорошего, так и плохого (последнее более парадоксально, но математические модели, описывающие эту теорию, вполне правдоподобны).

У теории полового отбора дарвиновского толка тоже есть сторонники и в наши дни. В первой половине XX века она прослеживается в работах Рональда Фишера. Вслед за ним современные теоретики полового отбора по Дарвину разработали математические модели, доказывающие, что отбор, направляемый случайными капризами самок, способен – тоже парадоксальным образом – приводить к неконтролируемому процессу, в результате которого размер хвоста или какого угодно другого органа, попавшего под действие полового отбора, опасно удаляется от своего утилитарного оптимума. Ключевым понятием для этого семейства теорий является неравновесное сцепление генов. Когда самки в силу своей прихоти выбирают, скажем, длиннохвостых самцов, потомство обоего пола наследует одновременно гены и материнской прихоти, и отцовского хвоста. Не имеет значения, насколько случайной была прихоть: действуя сразу на оба пола, отбор может (по крайней мере, при определенных математических допущениях) давать начало бесконтрольному эволюционному процессу удлинения хвостов и вместе с тем усиления склонности самок отдавать предпочтение длинным хвостам. В итоге хвосты становятся длинными до нелепости.

Проведенный Хеленой Кронин элегантный исторический анализ показывает, что противостояние Дарвина и Уоллеса