Академия «Пяти Звёзд». Побег принцессы - Александра Афанасьева Страница 31

в области полового отбора сильно пережило и того и другого, протянувшись через весь XX век до наших дней. Особенное удовольствие доставляет тот факт – который, вероятно, позабавил бы как Дарвина, так и Уоллеса, – что оба эти ответвления теории полового отбора, особенно в своем нынешнем виде, в значительной степени парадоксальны. Оба способны предсказывать возникновение удивительной, даже сумасбродной саморекламы, предназначенной для противоположного пола, – такой, какую мы и в самом деле наблюдаем в природе. Пышный павлиний хвост – всего лишь самый известный пример из многих.

Я уже сказал, что идея, независимо пришедшая в голову Дарвину и Уоллесу, – одна из самых великих идей, когда-либо озарявших человеческий разум. Подходя к концу выступления, хочу придать этой своей мысли более универсальное звучание. Моя первая книга открывалась следующими словами:

Разумная жизнь на той или иной планете достигает зрелости, когда ее носители впервые постигают смысл собственного существования. Если высшие существа из космоса когда-либо посетят Землю, первым вопросом, которым они зададутся, с тем чтобы установить уровень нашей цивилизации, будет: «Удалось ли им уже открыть эволюцию?» Живые организмы существовали на Земле, не зная для чего, более трех тысяч миллионов лет, прежде чем истина осенила наконец одного из них. Это был Чарльз Дарвин[89].

Справедливее, хотя и менее эффектно, было бы сказать «двух из них» и присоединить к имени Дарвина имя Уоллеса. Но, как бы то ни было, позвольте продолжить мое рассуждение об универсальности их теории.

Я полагаю, что открытая Дарвином и Уоллесом теория эволюции путем естественного отбора представляет собой не только объяснение жизни на этой планете, но и жизни вообще. Если где-либо еще во Вселенной будет обнаружена жизнь, то предсказываю, что, каковы бы ни были частные различия, один из характеризующих ее важных принципов будет общим с нашей, земной формой жизни. Ее эволюция будет направляться механизмом, в общих чертах аналогичным дарвиновско-уоллесовскому механизму естественного отбора.

Я все еще не вполне уверен, насколько категорично следует высказывать эту мысль[90]. Наименее жесткая формулировка, в правоте которой я нисколько не сомневаюсь, такова: за исключением естественного отбора, ни единой работающей теории эволюции никогда предложено не было. Если же выражаться более безапелляционно, то никакой другой работающей теории и не может быть предложено. Думаю, я буду придерживаться осторожной версии. Даже из нее вытекают поразительные следствия.

Теория естественного отбора не просто объясняет все, что нам известно о живой природе. Она делает это убедительно, изящно и экономично. И у нее несомненно есть тот размах, что сопоставим с масштабом проблемы, которую она берется решать.

Возможно, Дарвин с Уоллесом были и не первыми, кому мелькнул проблеск этой мысли. Но они первыми осознали все величие поставленной задачи, равно как и соответствующее величие того решения, к которому пришли сообща и в то же время независимо. Таков их масштаб как ученых. А взаимное великодушие, с каким они разрешили вопрос приоритета, – показатель масштаба их личностей.

Универсальный дарвинизм[91]

Широко распространено мнение, основанное на статистических соображениях, будто жизнь во Вселенной возникала неоднократно. И насколько бы ни различались в частностях инопланетные жизненные формы, найдутся, вероятно, некоторые принципы, которые окажутся основополагающими для любой жизни, где угодно. Я думаю, что наиболее важными из них будут принципы дарвинизма. Дарвиновская теория эволюции путем естественного отбора – не просто теория местного значения, объясняющая существование жизни на Земле и то, как эта жизнь устроена. Должно быть, это единственная теория, которая способна толком объяснить те явления, что мы связываем с понятием жизни.

В мою задачу не входит подробно рассуждать о том, как все происходит на других планетах. Я не буду заниматься домыслами ни об инопланетной биохимии, основывающейся на кремниевых цепочках, ни об инопланетной нейрофизиологии, действующей на основе кремниевых микросхем. Говорить об универсальной, вселенской стороне дарвинизма – это для меня способ подчеркнуть его биологическую важность здесь, у нас, на Земле, и почти все мои примеры будут взяты из земной биологии. Вместе с тем, однако, я действительно полагаю, что «экзобиологам», высказывающим гипотезы об инопланетной жизни, следовало бы больше применять эволюционное мышление. Их работы изобилуют предположениями о том, как могла бы быть устроена внеземная жизнь, но скудны на рассуждения о том, как она могла бы эволюционировать. Таким образом, настоящий очерк можно считать, во-первых, выступлением в поддержку общей значимости дарвиновской теории естественного отбора, а во-вторых – заблаговременным вкладом в новоявленную научную дисциплину «эволюционная экзобиология».

То, что Эрнст Майр называл «развитием биологической мысли», – это в значительной степени история победы дарвинизма над альтернативными объяснениями живого. Главным орудием данной победы обычно выставляются факты. Считается, будто теория Ламарка не работает потому, что в ее допущениях имеются фактические ошибки. Как писал Майр: «Если принять его предпосылки, Ламарк выдвинул не менее обоснованную теорию адаптации, чем Дарвин. К сожалению, предпосылки оказались неверными». Но я думаю, что мы можем выразиться жестче: даже если принять предпосылки Ламарка, его теория не станет такой же обоснованной теорией адаптации, как теория Дарвина, поскольку, в отличие от последней, она в принципе не способна выполнить поставленную перед ней задачу – объяснить эволюцию организованной приспособительной сложности. Думаю, так же обстоит дело со всеми когда-либо постулированными механизмами эволюции – за исключением естественного отбора по Дарвину, а значит, дарвинизм опирается на фундамент более прочный, чем просто факты.

Итак, я упомянул, что эволюционные теории должны выполнять поставленную перед ними задачу. Весь вопрос теперь в том, что же это за задача. Разные люди могут ответить по-разному. Некоторых биологов, например, очень волнует «проблема вида», в то время как у меня эта «тайна из тайн» никогда не вызывала особенного воодушевления. Для других главным явлением, которое любая теория эволюции обязана объяснить, будет разнообразие живого – кладогенез. А еще кто-то предъявит требование, чтобы теория истолковывала изменения, наблюдаемые в молекулярном составе генома.

Я же согласен с Джоном Мейнардом Смитом: «Главная задача любой эволюционной теории – дать объяснение приспособительной сложности или, иначе говоря, тому набору фактов, которые теолог XVIII столетия Уильям Пейли использовал, чтобы доказать наличие Создателя». Думаю, людей вроде меня можно было бы назвать неопейлистами или, скажем, «трансформированными пейлистами». Мы сходимся с Пейли в том мнении, что приспособительная сложность требует очень особенного объяснения: либо Творца, как проповедовал сам Пейли, либо же какого-то другого фактора – например, естественного отбора, – который выполнял бы функцию проектировщика[92]. Что ни говори, приспособительная сложность – это, вероятно, лучший показатель наличия жизни как таковой.