Академия «Пяти Звёзд». Побег принцессы - Александра Афанасьева Страница 29

Отсюда Уоллес выводит следующее:

Количество тех, кто гибнет ежегодно, должно быть гигантским; и поскольку у животных существование каждой особи зависит только от нее самой, гибнуть должны наиболее слабые.

А про заключительную часть статьи можно подумать, будто это пишет сам Дарвин:

Мощные втягивающиеся когти соколиных и кошачьих возникли и увеличились отнюдь не по воле самих животных; однако из многих разновидностей, какие возникали среди ранних и менее высокоорганизованных форм, относившихся к данным группам, дольше всегда выживали те, кто имел больше возможностей для захвата добычи. <…> Даже специфическую окраску многих животных, в особенности насекомых, так сильно напоминающую поверхность почвы, листьев и древесных стволов, где они обычно живут, можно объяснить тем же принципом: пускай на протяжении веков могут появляться разновидности, имеющие ту или иную расцветку, но расы, что обладают окраской, которая позволяет им наилучшим образом скрываться от врагов, неизбежно будут оставаться в живых дольше остальных. Такой же действенной причиной объясним мы и то столь часто наблюдаемое в природе уравновешивание, когда недостаточность одной группы органов компенсируется повышенной развитостью каких-нибудь других групп: мощные крылья при слабых ногах, быстрота, возмещающая отсутствие орудий защиты, – ведь было показано, что разновидности, у которых какая-либо нехватка ничем не компенсирована, не могут существовать длительное время. Этот принцип действует в точности как центробежный регулятор парового двигателя, отслеживающий и исправляющий любые отклонения практически еще до того, как они станут заметны.

Сравнение с регулятором подачи пара очень образное – не удержусь от предположения, что Дарвин мог такому позавидовать.

Историками науки высказывалась мысль, будто уоллесовское понимание естественного отбора было не настолько дарвинистским, насколько оно казалось таковым самому Дарвину. Для обозначения уровня объектов, на котором действует отбор, Уоллес пользуется словами «разновидность» и «раса». И возникло предположение, будто, в отличие от Дарвина, ясно понимавшего, что отбор происходит среди особей, Уоллес выдвинул идею, которую современные теоретики называют теорией группового отбора и к которой относятся со справедливым пренебрежением. Этот упрек был бы заслуженным, если бы под «разновидностями» Уоллес подразумевал географически разделенные группы индивидуумов – расы. Поначалу я и сам испытывал тут некоторые сомнения. Но думаю, что внимательное чтение статей Уоллеса исключает возможность подобной трактовки. Полагаю, под «разновидностями» он имел в виду то, что мы сегодня назвали бы «генотипом», а какой-нибудь современный автор – даже «ге́ном». На мой взгляд, в этой статье Уоллеса разновидность означает не территориально ограниченную расу, скажем, орлов, а ту совокупность орлиных особей, чьи когти наследуемо острее обычных.

Если я прав, то речь идет о недопонимании, схожем с тем, какому подвергался и Дарвин, чье употребление слова «раса» в подзаголовке «Происхождения видов» порой ошибочно истолковывалось как поддержка расизма. Вот он, этот подзаголовок (или скорее альтернативное заглавие): «Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Как и в предыдущем примере, слово «раса» используется Дарвином в значении «совокупность особей, имеющих некую общую наследуемую особенность вроде острых когтей», а не географически обособленную расу вроде серой вороны. Будь оно иначе, Дарвина тоже можно было бы обвинить в приверженности ложным идеям группового отбора. Я убежден, что ни Дарвин, ни Уоллес этих идей не разделяли, и, следовательно, не думаю, что Уоллес понимал естественный отбор иначе, чем Дарвин.

Что же касается клеветы, будто Дарвин украл идею у Уоллеса, то это вздор. Имеются явные доказательства, что мысли о естественном отборе пришли к Дарвину действительно раньше, чем к Уоллесу, хоть изначально он и не публиковал их. Мы располагаем кратким наброском 1842 года и более длинным очерком 1844-го, несомненно доказывающими его первенство, что подтверждает также и письмо 1857 года к Эйсе Грею, зачитанное здесь на том самом заседании, в память о котором мы собрались сегодня. Вопрос, почему Дарвин так долго тянул с публикацией, – один из самых темных в истории науки. Высказывались предположения, будто он боялся последствий: по мнению одних – религиозного, а по мнению других – политического характера. Возможно, он просто был перфекционистом.

Получив письмо Уоллеса, Дарвин удивился сильнее, чем должен был бы, на наш современный взгляд. Он писал Лайелю: «Никогда не видел я более поразительного совпадения; если бы Уоллес имел мой рукописный очерк, законченный в 1842 г., он не мог бы составить лучшего извлечения! Даже его термины повторяются в названиях глав моей книги»[86].

Совпадение было еще и в том, что оба – и Дарвин, и Уоллес – вдохновлялись идеями Роберта Мальтуса о народонаселении. Дарвина, по его собственным словам, сразу же побудило к размышлениям то, какое значение Мальтус придавал перенаселению и конкуренции. В своей автобиографии Дарвин писал:

В октябре 1838 г., то есть спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса «О народонаселении», и, так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить значение повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные – уничтожаться. Результатом этого и должно быть образование новых видов. Теперь наконец я обладал теорией, при помощи которой можно было работать…[87]

К Уоллесу прозрение пришло не сразу после прочтения Мальтуса, но зато при более драматичных обстоятельствах. Оно озарило его разгоряченный мозг, охваченный малярией на острове Тернате в Молуккском архипелаге.

Я страдал от острой перемежающейся лихорадки и каждый день во время приступов озноба и следующего за ним жара должен был лежать многие часы, в течение которых мне было нечем заняться, кроме размышлений об интересовавших меня в то время вопросах…

Однажды что-то привело мне на память «Опыт о народонаселении» Мальтуса. Я подумал о его ясном описании «естественных ограничителей роста», а именно – болезней, катастроф, войн и голода, удерживающих численность диких племен в среднем на гораздо более низком уровне по сравнению с цивилизованными народами. И тогда мне пришло в голову…

Затем Уоллес приступает к своему собственному восхитительно ясному описанию естественного отбора.

Помимо Дарвина с Уоллесом есть и другие претенденты на первенство. Разумеется, речь идет не об идее эволюции как таковой – здесь полно предшественников, в том числе Эразм Дарвин. Но если говорить именно о естественном отборе, то было еще двое викторианских ученых, у которых нашлись приверженцы,