Цирцея - Джамбаттиста Джелли Страница 6

низкие и мало понимающие. И видишь также, насколько мало он, должно быть, знал об удовольствиях мира – ведь он променял бы их на каплю росы, которая приносит [ему] сейчас удовольствие как устрице. Итак, оставим его теперь пребывать в этом его жалком положении, справедливейшей награде за его глупость. И попробуем поговорить немного с тем кротом, который, как сказала мне Цирцея, был на холмике земли, так как, возможно, я встречу в человеке большее понимание. Хочу подойти к нему чуть ближе и позвать его. Крот! О, крот!

Крот. Чего ты хочешь от меня, Улисс? И что тебя побуждает так нарушать мой покой?

Улисс. Если бы ты знал, что я вымолил у Цирцеи своими просьбами ради твоего блага, ты бы не говорил, что я тебе докучаю, если можешь, впрочем, как человек, пользоваться разумом.

Крот. Возможно, я чего-то не услышал от тебя, когда ты говорил с тем другим греком, превращенным Цирцеей в устрицу?

Улисс. Что я могу сделать тебя вновь человеком и освободить тебя из этого места и увезти с собой на твою родину, если ты, однако, грек, как она мне сказала?

Крот. Когда я был человеком, я был греком и [происходил] из самой прекрасной части Этолии.

Улисс. А ты не желаешь возвратиться в свою первоначальную форму, говорю, когда ты был человеком, и вернуться в свой дом?

Крот. Это отнюдь не мое желание, потому что я был бы совсем сумасшедшим.

Улисс. Стало быть, называется сумасшествием желание лучшего положения, а?

Крот. Нет, но попытка ухудшить его, как сделал бы я, вновь став человеком, – да: ведь в этом положении и в этом виде я живу с величайшим удовольствием; в то время как, будучи человеком, жил бы не так, но в постоянных мучениях и непереносимых трудах, которыми весьма изобилует человеческая природа.

Улисс. И кто научил тебя этой столь прекрасной вещи? Этот невежда рыбак, с которым я сейчас говорил, а?

Крот. Меня научил этому, во всяком случае, опыт – учитель всех дел[20], однако посредством ремесла, которым я занимался.

Улисс. И каким образом опыт показал тебе, что мы более несчастливы и более жалки, чем вы?

Крот. Хочу сказать тебе только об одном из несчастий, которое я (как я тебе говорил) ясно узнал через свое занятие; из него ты сам сможешь затем вывести многие другие, которые будут не меньше значить, чем это.

Улисс. А каким ремеслом ты занимался, которое дало тебе столь ложное знание? Скажи-ка.

Крот. Работой на земле.

Улисс. О! Могу тебе сказать, что я подпрыгнул, выйдя из рук рыбака и попав в руки крестьянина, который гораздо менее способен умом, если не выходит из своей природы.

Крот. Не оскорбляй меня словесно, Улисс, потому что всякий человек есть человек; и обрати скорее внимание на то, что я говорю, потому что, если ты хорошо поразмыслишь над этим, ты, может быть, пожалеешь, что Цирцея не превратила также и тебя в зверя, как она сделала с нами.

Улисс. Говори же скорее, потому что я, конечно, не жажду другого.

Крот. Найдешь ли в этом мире, какое угодно животное, исключая человека, [живущее] в воде или на земле (а их почти бесконечные виды), для которого земля бы сама по себе не производила, чем питаться? А человеку, если он хочет, чтобы она произвела для него, как для других, его пищу, надлежит землю обрабатывать, засевать с величайшим трудом своими руками.

Улисс. Это заблуждение возникает у того, кто хочет питаться слишком изысканной пищей; но если бы он хотел жить плодами, которые она производит сама по себе, как делают другие животные, этого бы не случилось[21].

Крот. И какие травы, и какие зерна, и какие фрукты она сама по себе производит без помощи искусства, чтобы они были пищей, пригодной и соответствующей сохранению жизни человека и поддержанию равновесия (temperatura) его организма?

Улисс. Разве не говорят, что первые древние люди того века, который называют Золотым, так жили?[22]

Крот. Эх, Улисс, ты объявляешь себя мудрецом и после этого веришь в эти басни?

Улисс. Ну, хотя в том, что ты говоришь, есть истина, [но] разве этот труд, который человек должен терпеть, обрабатывая и возделывая землю и поливая и охраняя лозы и прививая фруктовые деревья, не приносит с собой такое удовольствие и наслаждение, что, можно сказать, природа дала его человеку для его приятного времяпрепровождения и для того, чтобы он не жил в досуге, и для его блага и пользы? И что это истина, видно из того, сколь обильную награду плодами она дает затем [человеку] за его труды. Поэтому кажется, что не найти дела более сладостного, чем сельское хозяйство[23]. И, кроме того, природа сделала это, чтобы у человека было, где показать свои ум и искусство и то, насколько он стоит большего, чем вы, другие звери.

Крот. Напротив, чтобы он никогда не отдыхал и никогда не имел ни минуты покоя. И кроме этого, чтобы измучить его больше, она добавила ему страх перед недородом; так что, когда земля в неблагоприятные времена не дает один год столь щедро свои плоды, как она делает обычно, он живет все это время в страхе и боязни, как бы не умереть с голода, и не ест никогда куска без тысячи стенаний, чего не случается с нами, которые также при недостатке вещей [для пропитания] в [том] месте, где мы находимся, очень легко удаляемся в другое место.

Улисс. Да разве и мы не умеем также привозить вещи из тех стран, где они в изобилии, когда в наших странах неурожай?

Крот. И с каким трудом и опасностью на море и на земле и, что важнее всего, с каким душевным беспокойством? Ну, да хватит с тебя того, что жизнь ваша – не что иное, как постоянная борьба то с одним, то с другим, так что вы имеете полное основание плакать, когда рождаетесь (чего нет ни у кого из нас), обдумывая несчастное и ничтожное состояние, в которое вы вступаете[24].

Улисс. Этого мы не можем еще делать [при рождении], так как ничего не знаем, как тебе известно.

Крот. Хотя вы этого не знаете, вы начинаете чувствовать неудобство места, куда вы приходите жить; удобное для любого другого животного, оно (как я тебе сказал), для нас одних как бы неблагоприятно. И поэтому только вам дан плач от природы.

Улисс. Как только нам? Разве не плачет также и лошадь, согласно тому, что говорят, как я слышал?

Крот. Отнюдь [так] не думаю. Но полагаю, что слезы, падающие у лошадей иной раз из глаз, рождаются из избытка жидкостей, которые поднимаются в их голову из-за того, что лошадь – животное очень благородное; и если даже кто-то из них плачет, то происходит это из-за какого-то несчастья, которое с ней случается, как, например, смены хозяина или потери дружбы какой-то другой лошади, к которой она испытывала любовь, ведь по природе она очень способна любить. И она не делает этого [не плачет] сразу же, как рождается, как вы, у которых для этого есть хорошее основание, как я сказал тебе перед этим, если учесть [еще], что вы должны быть сразу же спеленаты и питаться из рук другого и не можете сами делать ничего из того, что соответствует вашей природе. Так что не утруждай себя более, Улисс, потому что я сам из тех, кто хочет скорее умереть, чем вновь стать человеком.

Улисс. Ну и ну, мой Крот, с тобой произошло, как с той устрицей, о которой я сказал: ты потерял одновременно с образом человека и разум. И если хочешь видеть, истинно ли то, что я тебе говорю, подумай, что вы за животные; если бы вы были более совершенны, я сказал бы, что вы обладаете каким-то разумом.

Крот. Ну, а чего нам недостает?

Улисс. Как чего вам недостает? Ей [устрице] – ощущений обоняния и слуха и более того – возможности, передвигаться из одного места в другое; а тебе – зрения, которое, как ты знаешь, весьма ценится, так как оно дает нам умение больше различать вещи, чем какое-либо другое чувство.

Крот. О! Из-за этого мы не являемся несовершенными; но мы так названы вами в сравнении с теми, кто