Цирцея - Джамбаттиста Джелли Страница 7

Улисс. Но не лучше было бы иметь их?

Крот. Зрение – не для меня, как для крота; обоняние или слух, или возможность передвигаться из одного места в другое – не для нее, как устрицы. И если ты хочешь знать причину, слушай. Скажи-ка мне, для чего дана вам возможность передвигаться из одного места в другое, если не для того, чтобы идти за тем, чего вам не хватает?

Улисс. Несомненно, природа дала нам это не ради другого; и поэтому говорят, что всякое движение рождается из необходимости.

Крот. Значит, если бы у вас было то, что вам необходимо, вы бы не передвигались?

Улисс. А для чего [это] делать?

Крот. Тогда какая необходимость у устрицы в перемещении на местности, если у нее здесь есть все, что ей необходимо? Равно и в обонянии, раз природа предоставила ей, чем питаться, без того, что она должна обязательно исследовать, что ей подходит, а что нет? И мне, равным образом, какая необходимость в зрении, если я желаю оставаться под землей, где нахожу для себя удовлетворение?

Улисс. Хотя в этом для тебя и нет необходимости, ты должен, однако, желать иметь зрение.

Крот. А для чего? Ведь оно не соответствует моей природе, мне достаточно быть совершенным в моем виде. Желаешь ли ты блеска звезды или крыльев птицы?

Улисс. Это вещи, которые не соответствуют людям.

Крот. А если бы у других людей они были, ты бы желал их?

Улисс. Думаю, что да.

Крот. Подобное сделал бы и я, если бы другие кроты видели, поскольку не видят другие, я не думаю об этом и не желаю этого. Так что не утруждай более себя в том, чтобы убедить меня вновь стать человеком; потому что, будучи совершенным в своем виде и живя себе в мире без забот, я хочу здесь остаться, потому что нахожу здесь гораздо меньше неприятностей, чем имел их в человеческой жизни. Словом, иди по своим делам, так как я хочу удалиться ненадолго под землю.

Улисс. Не знаю, сплю ли я или все же бодрствую: если я бодрствую, то наверняка я больше не тот Улисс, которым обычно являюсь, с тех пор как не сумел заставить поверить истине ни одного из этих двух. А обычно я все же убеждал некогда своих греков во всем, чего хотел. Но, думаю, что порок – в них (животных), ведь я столкнулся с двумя, которые не очень способны разумом. И не стоит даже удивляться, ведь один из них – рыбак, а другой – крестьянин; так что мне не придется вступать в разговор с любым другим, если только все они будут той же самой участи. Итак, я хочу вернуться к Цирцее и рассказать ей, что со мной случилось, прося ее не отказать мне в том, что она мне обещала, и позволить мне поговорить с кем-нибудь другим; потому что мне показалось бы слишком большой несправедливостью пренебречь сделать это благодеяние другим, если эти не узнали блага или, действительно, не желают его.

Диалог II

ЦИРЦЕЯ, УЛИСС И ЗМЕЯ

Цирцея. Что говорят твои греки, дорогой мой Улисс? Нашелся кто-то, кто хочет снова стать человеком?

Улисс. Никто. Правда, я разговаривал только с двумя, о которых ты мне сказала, один из них был рыбаком, а другой – крестьянином; жизнь их настолько несчастна и трудна, что я не удивляюсь, что они не желают возвращаться [в человеческий образ], чтобы вновь испытать ее.

Цирцея. Не думай, что я сделала это опять случайно; ведь я хотела, чтобы ты увидел с самого начала, что в этих низших состояниях, которые некогда столь хвалили многие из ваших писателей[26], столько трудностей, что самые низкие и несовершенные животные из всех существующих находятся в лучшем положении, чем они; и они привели тебе доводы в пользу этого.

Улисс. Но вопрос в том, не происходит ли это от их малого знания, они, наверняка, должны были быть людьми нижайшего ума: после того как состояние, в котором они находились, показалось им столь несчастным, они не сумели изменить его.

Цирцея. Гораздо больше ум и благоразумие людей познаются в умении приспособиться жить спокойно в том состоянии, в котором они находятся, чем в попытке его изменить; как, к примеру, совершается обучение игроков хорошей игре в те игры, которые дает им судьба, хотя они и дурные: потому что в одном [случае] действуют только добродетель и благоразумие, в другом – судьба, воле которой всегда стараются как можно меньше подчиняться люди мудрые.

Улисс. Ты знаешь, Цирцея, что ни у какого вида животных не находится больше различий, чем у людей[27], среди которых, если внимательно посмотреть, то увидишь, некоторые обладают таким знанием и таким умом, что они словно подобны богам, а некоторые другие столь малого знания и столь грубого ума, что кажутся как бы зверями, так что заставляют очень часто сомневаться других, имеют ли они разумную душу или нет; этого не случается ни с каким другим животным, потому что если ты понаблюдаешь львов и медведей, и животных любого другого вида, ты увидишь очень мало отличий одного от другого. И эти двое, с которыми ты заставила меня разговаривать, наверняка, на мой взгляд, из тех, кто мало познал благо или зло, имеющиеся в их положении, и потому поступил подобно всем тем, кто всегда считает гораздо лучшим другое положение, чем их собственное.

Цирцея. Если бы благо и зло, которые случаются с человеком в том положении, в котором он живет, должны были бы познаваться только умом и интеллектом, я бы посчитала, что ты сказал правду. Но они познаются через испытание (pruova), и опыт, как ты знаешь, позволяет каждому познавать вещи, как они есть[28]. Но будь тверд; поговори-ка с той змеей, которая пересекает дорогу перед нами; потому что, если я хорошо помню, тот, кого я превратила в нее, был грек, и он удовлетворит тебя, возможно, гораздо лучше, чем сделали эти. А я по этой причине предоставляю ему возможность ответить тебе и разговаривать.

Улисс. Должно быть, она [змея] поняла, что я говорю о ней, так как остановилась, чтобы пристально посмотреть на нас.

Цирцея. Возможно, так и есть в действительности. Но поговори с ней, а я между тем пойду провести время среди своих нимф на берегу моря.

Улисс. Я имел большое удовольствие поговорить с этими двумя животными, хотя и не смог убедить их в том, чего хотел и что является истиной, так что [теперь] я расположен поговорить с этой змеей. Змея! О, Змея!

Змея. Чего ты хочешь, Улисс? Но, боже мой! Я понимаю, я говорю: неужели вновь стану когда-нибудь человеком, как была некогда? Ах, да не угодно это богам!

Улисс. А какова причина, Змея, что ты не хотела бы вновь стать человеком? Может быть, положение, в котором ты жила, а?

Змея. Не это, а сама природа человека, которая, в действительности, не что иное, как приют несчастий.

Улисс. Считай, что я натолкнулся на другого, подобного тем двум. Змея, послушай меня. В моей власти сделать тебя вновь человеком, так как Цирцея позволила мне это, но по моей просьбе, из-за любви, которую я к вам чувствую, ведь у нас одна и та же родина. Теперь я могу сделать тебе этот прекрасный подарок.

Змея. Сделай его все же другому, а я прошу тебя позволить мне закончить свою жизнь таким способом, ведь я наверняка понесу чрезмерные потери, изменив это бытие на ваше.

Улисс. А в чем причина?

Змея. Разве тебе не сказали о ней те, с кем ты разговаривал?

Улисс. Те оба были людьми столь низкого положения и столь малого знания, что я не придаю большого значения их словам.

Змея. Или же они не объяснили тебе причины, почему они не хотят вновь стать людьми?

Улисс. Один из них, кто был рыбаком, сказал мне, что из-за того, что, [будучи животным], он не должен думать, где жить; этой заботы нет у других животных, которые находятся кто в земных норах, кто в лесах, кто