Западный ветер - Раймондас Кашаускас Страница 4

Он запирает дверь, вызывает лифт, входит в пустую, с исцарапанными стенами кабину, где к вони подмешан запах духов. На улице хлещет ветер, студеный, колючий. Тротуары местами просохли добела. Торопятся люди в раздуваемых ветром одеждах.

Во дворе, сунув руку в карман, как нарочно, нащупывает ключи от машины, гаража. Вчера с Рутой ездили, забыл. И поворачивает не туда, где большая улица, магазин — по заасфальтированным и грязным дворам, соединенным между собой узкими прямоугольными арками, в которых мечутся злые сквозняки, на опушку, где кончаются одинаковые, похожие на серые ящики блочные дома. Куда он поедет? Маршрут начинает вырисовываться, а ведь он не запланирован. И он боится признаться себе самому, что готов сделать необдуманный шаг. Даже, быть может, глупость. Он, двойник, покамест помалкивает, но в удобный момент выскажется, можешь не сомневаться.

Возле леса тянутся вереницы одинаковых металлических гаражей, какой-то причудливый город-кладбище. В раннее ненастное утро, когда никто не собирается кататься на собственном автомобиле, пусто и здесь. Мотор быстро заводится.

Когда по извилистым лабиринтам между домов он едет назад, люди уже кишат во дворах, на тротуарах. Точно по команде покидают они свои кельи в блочных ящиках, несутся к центру Вильнюса, расположенному в долине. Обождать за углом, пока выйдет Рута, потом позвонить в управление, сказать, что уезжает? Это поможет избежать долгих объяснений. У него зверски не идет работа, и он хочет развеяться. За всю зиму ни разу никуда не отлучался из дома. Неохота ждать настоящей весны, когда потеплеет, когда все начнет зеленеть. Он любит именно такое буйное время, этот западный ветер будит воспоминания. Нет, он не растолкует, что именно напоминает ему это отдающее ширью полей, землей, прелой прошлогодней листвой, влагой дуновение ветра. Не только кому-то другому, но и себе самому. Оно будоражит чувства, потом оживают воспоминания и картины, описывать которые долго, да и слова подобрать непросто.

Не пугает ли его такая погодка, когда дождь, пролившись поутру, вполне может хлынуть снова? Нет, он чувствует, что погода переменится, вернее, уже меняется. Когда западный ветер разбушуется вовсю, когда поднимается давление, это заметно без всякого барометра: словно некая незримая сила поднимает тебя над землей, четко работает голова. Она скажет: делай как знаешь, только позвони, когда уедешь. Он обязательно позвонит, только пусть она не вбивает себе в голову, будто что-то с ним может случиться. Машина в порядке, а быстро он и не ездит.

Так завершится их телефонный разговор. Он положит трубку, сам не в силах объяснить, что больше влечет его на запад: то ли пригрезившийся образ покинутой усадьбы, такой явственный, что и сейчас ощущаешь эту пронзительную тоску, даже чувствуешь запах простывшей печи, размокших, гниющих стен, то ли желание воскресить в душе воспоминания, а их вызовет дальняя дорога, единоборство — пусть не его, а машины, — с ветром? В какой-то миг оба довода начинают казаться ему неубедительными, и он просто ни о чем не думает.

Но скрывать внезапный отъезд от Руты неприятно. Неужели надо прятаться, будто задумал что-то подлое, неужели выжидать, пока она появится, скроется за углом, где на большой улице есть троллейбусная остановка? Лучше уж подбросить ее на работу, сказать о своем намерении, избавить от давки и по всем правилам попрощаться в центре города возле управления.

Она сейчас дома. Одета, подкрашена, смотрится в зеркало. В подобные мгновения Рута словно не принадлежит дому, а лишь ветреной улице, битком набитому троллейбусу, наконец, управлению Урбонаса, как многие называют учреждение, где она служит. В широком демисезонном пальто, сапогах на толстой подошве, благодаря чему она выглядит выше, чем на самом деле, Рута надевает шляпку на свою небольшую, коротко остриженную белокурую головку. Не один прохожий или сотрудник, глядя на нее, оживленную и подтянутую, подумает: ничего особенного, а привлекательна, моложава.

— Рута, я еду в Джюгай, — сказал Витаутас.

Она чуть медлит, вглядывается в свое отражение. Возможно, даже углядела какую-то новую морщинку на лице, а то и не сразу вникла в сказанное им.

— В Джюгай? — Она обратила к нему бледное, с мелкими чертами, тонкогубое лицо, на котором из-под шляпы лучились большие, углубленные голубыми тенями глаза. — Ты же не собирался.

— Подумывал... А сегодня утром решил.

Рута помедлила еще миг. Нет, она не против, хотя, честно говоря, необязательно без всякого дела нестись невесть куда. Бензин дорогой, а у них вечно туго с деньгами. Так, с бухты-барахты, не предупредил, не собрался.

— Езжай, — проговорила она, — но все-таки, такая погода...

— Погода ничего не значит, — оправдывался он. — Страшно, пока сидишь в комнате. И потом, я чувствую, давление подымается. Я подброшу тебя до службы.

— Не стоит, — отказалась она. — Потеряешь время. Теперь, когда пустили еще один троллейбус, не такая толкотня. Может, заскочишь к Миндаугасу?

— Пожалуй, — пообещал он, словно в благодарность за отказ от его услуги, за то, что отпала необходимость за рулем излагать, что именно побудило его ехать, тем более что он и сам не очень-то знал.

— Что ж ты раньше не сказал, я бы собрала чего.

— У них же всего вдоволь, — успокоил он жену и мысленно прибавил: «Теща из Джюгай снабжает всем чем надо, куда нам с ней тягаться».

— Ну, счастливо, — произнесла она, все еще думая о чем-то своем. Витаутасу показалось, что она вдруг отыщет какую-нибудь важную причину, станет отговаривать. Он приготовился отразить натиск. — Не забудь взять толстый свитер. Такой ветер.

— Возьму, — кивнул он.

Она обернулась, устремила на него взгляд, в котором сквозь озабоченность, спешку светились ласка и любовь. Придерживая руками шляпку, чмокнула в губы. Улыбнулась из открытой кабины лифта, затем на улице, оглянувшись на окна, помахала рукой.

Он завтракал один в кухне за небольшим столом с шестью стульями. Совсем еще недавно они садились так: у стены Витаутас с Андрюсом, напротив, у плиты, Рута, с краю — Миндаугас. Два стула пустовали, иногда на них садился какой-нибудь гость. Один заняла Юрга, когда однажды пришла к Миндаугасу и ее пригласили пообедать вместе со всей семьей, с тех пор этот стул так и считается ее стулом. Теперь на месте Миндаугаса устроился Андрюс: не то, чтобы он