Западный ветер - Раймондас Кашаускас Страница 3

Зеленые стрелки часов показывают шесть. Не прикрытый занавеской краешек окна действительно бледнеет. Провыл ветер, напомнив, какое нынче время года: ранняя весна, половодье. Нерис, через которую жители новых кварталов проезжают к центру города, очистилась ото льда, вышла из берегов, и уровень все повышается. Пасмурный денек не сулит земле ни света, ни тепла. Мысль словно вырывается из теплой комнаты и мчится против ветра. С птичьего полета — как и во сне — глядишь не на воду, а на черную разбухшую землю, пустынные дороги, на спящие, окутанные сумраком, помеченные огоньками города, вовсе темные малые городки, редкие, разбросанные среди деревьев хуторские усадьбы.

На опушке, по соседству с грязной пашней и мертвенно-блеклыми лугами, лежит одинокая усадьба. Спит, что ли, съежившись в сумерках от ветра? Нет, она пуста, покинута людьми. Ветер задувает сквозь зияющие окна, рвет со стен лохмотья обоев, беснуется во дворе. Врывается через выпавшую дверь в осевший амбарчик, куда сквозь содранную крышу, сквозь жердяной настил потолка с налипшей гнилой соломой заливает дождь. Раскачиваются, трещат голые промокшие деревья; наземь и в сажалку, где поверх льда разливается темная водица, падают обломанные ветки. В том месте, где должны находиться ворота усадьбы, гудит огромная, до небес, ель.

И болью сдавливает горло. От бессилия. О, быть бы сейчас там, в этой пустой, заброшенной усадьбе... Словно подброшенный какой-то силой, он вскакивает с постели, сует ноги в тапки, накидывает халат и, стараясь не разбудить Руту, бесшумно выбирается из спальни. В кухне выпивает глоток холодной минералки, немного увлажнить пересохший рот. В комнате у него все выглядит так, как ему и представлялось как раз в тот миг, когда круг застопорился и он очнулся от сна. Светлеет окно, в сумерках уже можно различить светло-серые здания, сосны. Даже три высокие монолитки невнятно вырисовываются в редеющей тьме, кое-где в окнах горит свет. Со стороны большой улицы доносится подвывание троллейбусов.

Он нажимает кнопку настольной лампы, подрагивая, падает круг света. Тогда он склоняется над пишущей машинкой, пробегает глазами неоконченную страницу. И в самом деле, собственные слова раздражают его. Вынимает лист из машинки, косится на толстую папку на письменном столе. Там крупными буквами выведено: ВИТАУТАС НОРВАЙШАС. СЕРЕБРЯНЫЕ ЛОЖЕЧКИ. Помельче: приключенческая повесть (роман?). Захотелось порвать вынутую страницу, выкинуть в корзину, но удержался. Впереди еще целый день, вдруг попозже его собственные слова покажутся иными. Изорвать, выкинуть — это легче всего, но потом иногда приходится выуживать, разглаживать, клеить. Так уже бывало, и не раз: навалится это поганое настроение, и свои же слова вызывают отвращение. А ведь это — труд целого года. Вскоре после свадьбы Миндаугаса к ним впервые пришла Вида. Это было осенью. А второй раз она появилась прошлой весной, с этими вот серебряными ложечками. Тогда ему и пришло в голову сочинить детективную повесть.

Иногда говорят: детектив — несерьезное дело. Только опозоришься. Но, возможно, так кажется оттого, что в Литве на детективах засели скверные авторы, которым лишь бы деньги загребать. Правда, его, Витаутаса Норвайшаса, критики считают приличным автором, стало быть, он в состоянии выдать и хороший детектив. Жанром этим не гнушались и великие мира сего. Ведь и им были нужны деньги.

И сегодня у него все будет как обычно. Вот-вот рассветет. Он спустится на лифте вниз, на улице вдохнет свежий ветреный воздух, прогуляется в магазин и вернется с прояснившейся головой. Подумает о людях, бегущих по улице, толпящихся в очередях: им и дела нет до того, что пишет да что напишет он, Витаутас Норвайшас. На их существовании это никак не отразится. И на его собственном тоже. Разве меняется что-нибудь в мире оттого, что выходит новая книга, которая сразу вливается в океан книг — хороших, посредственных и дрянных? Если эта книга окажется плохой, он напишет другую, получше.

Он пробежал взглядом ряды книг за блестящими стеклами полок, задержался на картине. Обрамленная желтым багетом, на него глядела молодая женщина. Черное одеяние и черные волосы сливались с сумраком комнаты, но лицо с едва заметной улыбкой, сильно оголенная грудь, сложенные руки белели и в свете настольной лампы. Внизу репродукции значилось: La Joconde par Leonard de Vinci. Collection Musee du Louvre. В такое же ранневесеннее утро в гостинице он проснулся на рассвете и в страхе, что попусту теряет время в этом городе, имя которому ПАРИЖ, встал и вышел на улицу. Бушевал ветер, из желобов хлестала вода, узкая улица, ведущая от бульваров к набережной Сены, была залита водой. «Ведь это парижский дождь, парижский ветер, — насмешливо шептал он, его двойник. — Сможешь рассказывать знакомым: а знаете, как-то в Париже выхожу я на улицу, а зонтик забыл. И промок до нитки...»

И сегодня утром в Париже, быть может, бушует ветер, льет холодный дождь. Лувр еще закрыт, лицо Джоконды улыбается в сумраке пустого зала из-под стеклянного колпака, ограждающего от маньяков. Его, Витаутаса Норвайшаса, нет в том городе, где никто ничего не знает ни о нем самом, ни о его родине Литве.

Есть Париж с бульварами, с Елисейскими полями, Лувром, Мулен-Ружем. Жили и живут на свете великие писатели, которые могут себе позволить писать детективные романы. Но вот здесь, в сумраке своей родной отчизны, сидишь ты, держишь в руках свой опостылевший труд, с которым надобно разделаться: живешь литературой, стало быть, зарабатываешь таким путем на хлеб насущный, то есть делаешь деньги. И напрасно боишься ты людей, своих незнакомых читателей, зря тебе все мерещится, будто удастся их провести. Вполне возможно и то, что книга кому-то не покажется такой уж скверной. Вдруг даже хорошей. А вдруг с тебя, Витаутаса Норвайшаса, начнется в Литве эра хорошей приключенческой литературы?

Он гасит лампу, тихо крадется в спальню. Зеленые цифры часов показывают половину восьмого. Витаутас Норвайшас одевается.

— Сходишь в магазин? — Рута проснулась. Она слышит и чувствует малейший его шорох.

— Схожу.

— Дождь на улице?

— То есть, то нет. Сейчас вроде перестал.

— Надо вставать, — вздыхает она, видимо, думая о предстоящем рабочем дне. — Ох, как быстро проходит ночь.

В кухне он берет полиэтиленовый мешок, складывает пустые молочные бутылки. На мгновение задерживается у окна. На дворе уже совсем светло, облака поднялись повыше