Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Раймондас Кашаускас

ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР

ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР

Повесть

Часть первая

I

ОН ПАРИЛ в сизоватом сумраке. Внизу, под ним, ярились и вскипали темные воды, а гребни вздыбленных ветром исполинских волн чертили по небу. Он не знал, где берег, отчаянно махал крыльями, но сердце замирало от страха, что можно и не добраться до суши. Вдруг случилось то, чего он пуще всего боялся: он начал падать вниз. И тут вспомнил, что нет у него и никогда не было никаких крыльев, а лишь, как у всех людей, — руки. Волны уже хлестали по ногам, впереди разверзалась зияющая черная пучина, и он закричал.

Очнулся в холодном ознобе, часто-часто и больно колотилось сердце. Не сразу включилось сознание, все еще не верилось, что это был только сон, что он у себя дома, в удобной мягкой постели, что рядом, дыша теплом, изредка мягко всхрапывая, спит Рута, его жена, Светились зеленоватые цифры электронных часов: без четверти три. Миновал всего первый этап ночного сна. Сквозь занавеску светлеет окно, но это не утренний свет, а зарево городских огней зыблется под нависшим ночным небосводом. Будто нарочно, чтобы напомнить жуткий, еще не растаявший сон, за железобетонной панелью стены, а возможно и на крыше, тоскливо, как это бывает на корабле, взвыл ветер. По жестяному карнизу загремели тяжелые капли дождя.

В городе не определишь, откуда ветер, подумал Витаутас Норвайшас, когда окончательно стряхнул остатки сна и мысли прояснились. Ни в Старом городе, ни здесь, на окраинах, подминающих под себя поля и лесные опушки. Ветер мечется без четкой дороги по дворам и улицам, хлопает неплотно закрытыми дверьми подъездов, громыхает на захламленных балконах, посвистывает на крышах. Может показаться, что вихрит со всех четырех сторон света. Но сейчас ранняя весна, так что пора бушевать западному.

От просторов Атлантики, куда Витаутас, возможно, и уносился в сновидении, один за другим, без устали, мчат буйные циклоны. Они проползают над Европой, волоча низкие, разбухшие от воды тучи. Из кромешной бездны возникают зловещие призраки и внедряются в людские сны, заставляя вздрагивать и сжиматься истомленные, жаждущие хоть малой передышки сердца. И наводят ужас, точно как в стародавние времена на далеких предков, что кутались в звериные шкуры и укрывались от непогоды в пещерах или лесных чащобах.

Он закрыл глаза. Мысленно полетел вокруг земного шара, который казался таким маленьким, что-то вроде голубого с зеленым глобуса, который когда-то в юодсодской школе учительница приказывала дежурному приносить из учительской в класс. Облетев один раз, он описал круг поменьше над Европой, приросшей к Азии, с головой, высунутой далеко на запад. Третий круг пошел над Литвой, но он, как и второй, не представлял собой правильную окружность, поскольку границы Литвы изогнуты, местами даже изломаны. Так все меньше да меньше становились эти круги, точно кольца в конической пружине: над Вильнюсом, над девятиэтажным домом, который вместе с тремя другими девятиэтажками образует глубокий замкнутый двор, над своей квартирой на шестом этаже... И когда будет описан последний круг — над собой, то за пределами его останется не только весь мир, но и самый близкий человек, спящий рядом. Сон, как и смерть — только не навсегда, — возвращает тебя к тебе самому, вернее в небытие, из которого ты вырвался при рождении.

Но вот один круг — не самый последний — обрывается. В комнате, окно которой обращено не в ограниченную девятиэтажками яму, а в глухую ночную темень, за которой беснуется ветер, где незримо гудят сосны вильнюсской окраины. Но просачивается в комнату и городское свечение. И тускло поблескивают стекла книжных полок, на стене сереет картина, где заметны лишь самые темные да самые светлые пятна; внизу, принимая причудливые формы, громоздится мебель. Ближе к окну — письменный стол, на нем лампа с наклоненной вниз головой, вазочка с письменными принадлежностями, белеют разложенные листы бумаги.

Застряв в этой комнате, он не может двигаться дальше. Словно что-то там не в порядке, и следует немедленно встать и поправить. При внимательном рассмотрении можно разглядеть: на маленьком столике, что темнеет посреди комнаты, находится какой-то предмет. Разве он не рад своей новой, недавно приобретенной пишущей машинке, которая словно и не пишет, а прямо-таки играет, точно некий музыкальный инструмент? Она такая изящная, так замечательно — в желтый и белый — выкрашена, что похожа на игрушку. Ее недавно достала Мария Урбонене, как она же и доставала все, в чем бывала особенная нужда. Правда, разговор этот был давненько, а раздобылась только вот сейчас. Они долго не виделись, и на то были свои причины. Так или иначе, покупка эта была неожиданной и доставила много радости. Ему даже казалось, что вдруг да станет легче его, литератора, труд, как только он обзаведется этой элегантной, таинственной штучкой с названием заграничной фирмы. Вдруг она избавит его от сомнений, от мук, когда вспыхнувший было в сознании образ не только не поддается словесному выражению, но принимается таять, точно комок снега на весеннем солнце, едва лишь перо коснется бумаги. Вдруг поможет высказать внезапно осенившую мысль, из множества слов отберет самые нужные и подходящие.

Однако очень скоро выяснилось, что красивенькая штучка ничего не желает делать за него. Она только воспроизводила на листе бумаги слова и предложения, которые он с болью выдирал из своего мозга — и подходящие, и не очень подходящие. Нет того, чтобы облегчить привычный каждодневный труд — красотка эта еще более осложнила его и словно вынудила Витаутаса ей же служить.

Блеклый лист смотрит на него из машинки и словно говорит: «Вот и не уснешь, все будешь думать да думать, пока не наступит утро, встанешь еще до того, как затрезвонит будильник, точно так же, как и прежде, когда у тебя не было этой красотки помощницы, и пойдешь в магазин, будешь завтракать, читать газеты, пробегать глазами скучнющие статьи, ничего не говорящие заметки. Будешь ждать телефонного звонка в надежде, что кому-то понадобишься, и кощунственно станешь оправдываться перед собой, что должен был забросить работу по важной причине.

Может, позвонит аж сама Мария Урбонене, добывшая эту красивую, дефицитную (как и многие вещи) штуковину. И ты будешь клясть себя, что по сей день не обзавелся выключателем к телефону. А она