В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик Страница 3

В приемной секретаря райкома сидит убитый горем старый поселенец на Чукотке заведующий торговым отделением Митенко. Старика обвиняют в недостаче угля, который ценится здесь на вес золота. Уголь замело пургою, измерил его бухгалтер-ревизор Шельбицкий неточно. Однако секретарю райкома он отвечает с апломбом: «То, что я измеряю, всегда измеряется точно».

Но Ковалев глубоко верит в Митенко. Знает он этого честного полярника давно. И потому он спрашивает у Шельбицкого:

«А вот сердце человеческое, глубину его, вы когда-нибудь пытались измерить? Не пытались? Плохо. Для этого прежде всего свое сердце нужно очень чутко выверить, приняв его, так сказать, за единицу измерения. А оно у вас холодное, как чугунная гиря, и, кстати сказать, видимо, куда менее точное. Ведь вы же честного человека задумали отдать под суд!»

И вот перед секретарем уже сам Митенко, растерянный, сконфуженный, с чуть дрожащими руками. Секретарь думает о нем с болью и горечью: «Да, старика глубоко оскорбили», и Ковалев делает все, чтоб успокоить несправедливо обиженного, встревоженного человека.

Парторг колхоза Гэмаль когда-то был учеником в школе, где учительствовал Сергей Яковлевич. И не только грамоте выучился он у Ковалева, но и стилю истинного партийного вожака. Гэмалю тоже отведено одно из главных мест.

Горделивой осанкой, достоинством, четким горбоносым профилем Гэмаль напоминает индейского вождя. Терпеливо остепеняет он стремительного, как олень, страстного, порой рискованно неуравновешенного председателя колхоза Айгинто. Неустрашим и находчив Гэмаль в своих психологических поединках с бывшим кулаком Эчилином, упрямо цепляющимся за самое старое и дикое, которому объявили новые люди Чукотки беспощадный бой. Не легкий путь к победе у Гэмаля и в тех случаях, когда ему приходится одолевать в хороших людях пережитки дремучих суеверий, приверженность к старому, отживающему, страх перед непривычной, ошеломляющей новизною. Настойчиво учит он этому искусству горячего, не объезженного жизнью Айгинто.

Охотник Пытто вылавливал выброшенные морским прибоем доски, носил их издалека на себе, в свою ярангу, любовно сколачивал стол, табуреты, мечтая перейти из ветхого своего жилища в дом. Но вот пришел он с охоты и видит, что жена изрубила топором и стол, и табуреты, не желая покидать свой старый, привычный очаг, пропахший дымом костра, нерпичьим жиром, запахом дубленых шкур. Начался скандал, на который приходят Гэмаль и Айгинто.

А надо сказать, что Айгинто с затаенным дыханием следил за тем, как сооружал Пытто предметы нового быта: переселить людей из яранг в дома — для председателя колхоза страстная мечта. И вот на тебе, от стола, табуреток остались жалкие обломки. С яростью обрушивается он вместе с Пытто на Пэпэв.

«Изображая пальцами устрашающие ножницы, Айгинто кричал до хрипоты:

— Косы тебе обрежем, чтобы голова твоя хоть немного на мужскую стала похожа! Может, чуть умнее станешь!

Пэпэв испуганно скомкала длинные косы, украшенные старинными медными пуговицами с двуглавыми орлами, прижала к груди. В черных глазах ее, в которых еще минуту назад светилось упоение бунтом, появился трепетный испуг: а что, если и вправду обрежут ей косы? Обеспокоился и Пытто.

— Зачем же косы обрезать? — неуверенно возразил он. И добавил уже решительно: — Нет, не хочу, чтобы голова у моей жены стала круглой, как у нерпы. Правда, голова ее глупая точь-в-точь, как у нерпы, но я ее сам... сам проучу».

И своенравная Пэпэв опять взрывается. Может, еще долго длился бы этот скандал, если бы не остроумный ход Гэмаля. Он хорошо знал психологию людей, особенности каждого жителя поселка. Знал он, насколько любит покрасоваться собой кокетливая Пэпэв: не зря же в косах ее такие старинные драгоценности, как медные пуговицы с двуглавыми орлами!

«— Обрадовать хочу тебя, Пэпэв, — сказал Гэмаль так, словно только за этим и пришел в ярангу. — Привез я тебе в подарок из Певека вот такое большое зеркало.

— Зер-ка-ло? — переспросила Пэпэв, невольно поправив на груди косы, как бы уже собираясь полюбоваться собою. — Давно хочу зер-ка-ло.

— Куда же ты ставить его будешь, полоумная женщина? — ехидно спросил Пытто. — В дом-то переходить не хочешь, а тут...

— Если зеркало будет, то и в дом перейду, — не дала досказать мужу Пэпэв».

Главное в том, что Гэмаль терпеливо каждым своим малым и большим делом выстраивал нечто такое, что должно было предстать перед людьми, как некое зеркало: вот оно перед вами, загляните в него, и вы увидите себя, свои души, а главное, угадаете дорогу свою, по которой предстоит вам идти в завтрашний день.

Айгинто пока не способен на такое. «Ну почему, почему так с людьми происходит? — в горестном недоумении спрашивает он. — Их руками, зубами тащишь к свету, к воздуху чистому, а они, как олень заарканенный, упираются». И Гэмаль отвечает: «Зачем тащить? Когда кого-нибудь тащат, он обязательно упираться будет, не поверит, что его к свету, к воздуху чистому, как говоришь ты, тащат. Звать надо, сердцем звать...»

Нелегко складывается личная судьба Гэмаля. Никак не может он справиться с любовью к Тэюнэ — жене опустившегося Иляя. А вышло так, что предопределили Тэюнэ в жены Иляю еще совсем ребенком по старому обычаю. Гэмаль видит, как тяжко Тэюнэ. А тут еще нечуткий человек, заведующий райзо Караулин, сводя счеты с парторгом, обвиняет его в предосудительной любви к чужой жене.

Любовь Гэмаля и Тэюнэ побеждает. Трудной победе этой немало способствует секретарь райкома Ковалев. Нет, он не занял ханжескую позицию, мол, не пристало парторгу отбивать чужую жену. В уходе Тэюнэ от нелюбимого человека, за которого выдали ее замуж еще ребенком, он видит раскрепощение чукотского народа от тягостных пережитков.

Новая Чукотка поэтично выписана в образе юного Гивэя. Страстно влюбленный в технику, он мечтает о той счастливой поре, когда сможет летать на самолете. И он добивается своего, становится крылатым человеком.

Уходящая, старая Чукотка красноречивее всего показана в образе шамана Тэкыля. Это не просто шарлатан, а злой фанатик, обреченный жизнью на глубокое одиночество. После неудавшегося покушения на Ковалева он явился в свою одинокую ярангу, сварил в котле над костром снадобье с мухомором, намазал этим снадобьем закопченных деревянных божков, принял его сам. Ни один раз проглатывал шаман кусочек мухомора, чтоб погрузиться в забытье. По поверью это означало, что он отправлялся временно в долину предков, к усопшим. На этот раз шаман уже не пришел в себя, умер у костра в глубоком одиночестве.

Зато новая Чукотка, подобно стремительному оленю, набирала разбег, вырываясь из тьмы, к