В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик Страница 2

И аудитория после такого признания глубоко задумалась. Становилась ясна оговорка Николая Елисеевича: «расскажу не без умысла».

А мой умысел заключается в том, что после этого рассказа мне будет легче найти ключ к анализу произведений Николая Шундика о Чукотке. А их три: документальная повесть «Записки учителя», роман «Быстроногий олень» и повесть «На севере дальнем». Но прежде чем поделиться ощущениями об этих книгах, скажу еще несколько слов о нашем совместном путешествии по Ямалу.

Плывем мы на катере по Оби, и я чувствую, что мне почему-то не по себе. Наконец догадываюсь: на часах двенадцать ночи, а небо, река, тундра в каком-то особенном свете круглосуточного полярного дня. Нет, это, конечно, не тот привычный дневной свет, однако, на ночь и подавно не похоже. Невольно воображаешь, что попал на другую планету.

Николай Елисеевич понял мое состояние и сказал шутливо:

— У меня такое представление, что ты, землянин, прилетел ко мне, марсианину, в гости. — И когда уже причаливали к пристани, он показал на одну из крыш прибрежной постройки и добавил: — Обрати внимание вон на ту кошку. Видишь, уши у нее обморожены. Вот это и есть, брат, север. И что прискорбно, когда писал свои книги о севере, я расписывал ледяные морские торосы, сверкающий снег в бескрайней тундре, ледяное безмолвие. А вот покажи, как у кошки лютый мороз обкарнал уши, тут и ощутит читатель дыхание Заполярья...

В первой книге Николая Шундика, в его документальной повести, действительно, пока больше чувствуются расширенные глаза изумления, чем пристальный, острый взгляд уже опытного следопыта — охотника за деталями. Вот он впервые сходит с парохода на чукотскую землю в бухте Проведения.

«Мрачные горы угрюмо смотрятся в неподвижную, будто залитую тяжелой ртутью, бухту. По черному фону — многочисленные пятна прошлогоднего, а может быть и вечного, снега. И птицы, птицы, птицы! Косые, бесшумные полеты их приковывают внимание, почти гипнотизируют. Порой представляешь их не птицами, а таинственными летательными аппаратами. Голос звучит как-то неестественно громко и словно бы разбивается как нечто хрупкое. А может, все это от разыгравшегося воображения? Чудится: крикни громко, и вдруг придут в движение скалы, посыпятся голубые осколки рухнувшего неба. А крикнуть хочется. От восторга хочется крикнуть!»

Да, в этой книге и юношеский восторг, и удивление, и радость открытий. Но в ней и горечь первых ошибок, поражений, задумчивость человека, осмысливающего первые нравственные уроки. А главное, тут уже начинает светиться его душа именно советского просветителя, которому чужды высокомерие, душевная глухота, который не только учит, но и учится, как это случилось у него со стариком Ятто.

О первых шагах своих по нелегкой стезе учителя Николай Шундик рассказывает в «Записках» порой с юмором, за которым чувствуется и задумчивость его, и озадаченность, и та настороженная оглядка, в которой проявляют себя такт, деликатность, педагогический инстинкт человека с высокими нравственными запросами и к себе и к своей благородной профессии.

Из районного центра Николай Шундик выехал через мыс Шмидта в глухое чукотское селение Пильгино. В классе всего один мальчик Ваня сносно знал русский язык. А учитель накопил всего лишь какую-то сотню чукотских слов и совершенно не знаком с грамматикой чукотского языка. На первом уроке начал учитель перекличку по журналу и так скверно выговаривал чукотские имена, что ученики невольно расхохотались. Чтобы найти выход из положения, учитель с помощью своего переводчика Вани попросил самого смешливого мальчугана, мол, произнеси мое имя.

«Ни-ка-ляй-каляй, каляй! — начал смущенный ученик и вдруг закончил: — Каляйнын!»

И снова хохочут ребята пуще прежнего.

В «Записках учителя» читаем:

«Но как потом смеялся я, когда узнал, что слово «каляйнын» в переводе с чукотского означает — чертище! Так ученик, сам того не желая, обозвал учителя чертом, да еще в превосходной степени. Что ж, черт чертом, — заключает молодой учитель, — а человечность должна быть с тобой, да, именно человечность...»

С глубокой ответственностью, многомерно понимает молодой учитель, что значит в его педагогической практике, в жизненном поведении проявлять человечность, старается понять, чем знаменательно это качество в других людях. Привлек его внимание с первой же встречи секретарь Чаунского райкома партии Наум Филиппович Пугачев. Когда пригласил секретарь обкома к себе прибывших на Чукотку молодых учителей, то сказал им:

«Вы здесь увидите удивительное переплетение нового и старого, не думайте, что пережитки, отжившие обычаи можно уничтожить мановением волшебной палочки, да и внимательно приглядитесь: все ли обычаи надо считать отжившими. Вы будете работать среди народа очень своеобычливого, доброго, гордого, поэтичного, доверчивого. И как это будет больно, некрасиво, бесчеловечно, если вы доверчивость эту хоть чем-нибудь обманете...»

Таков был наказ секретаря райкома. Потом доведется молодому учителю уже в кочевье встретиться с этим незаурядным человеком, которого хорошо знали и любили чукчи. Так и получилось, что Наум Филиппович Пугачев стал прообразом секретаря райкома партии Сергея Яковлевича Ковалева в романе «Быстроногий олень». Заметим к слову, что нет у Николая Шундика ни одного романа, в котором не действовали бы партийные работники. Это Ковалев в «Быстроногом олене», Чумак и Гуреев в «Роднике у березы», Буянов и Соколов в «Стране синеокой». Все они по характерам очень разные и вошли в произведения Николая Шундика не через ту дверь, которую легко открывают несложной отмычкой умозрительности.

Истоками романа «Быстроногий олень» явились все те же «Записки учителя». Написал их Николай Шундик еще на Чукотке, отослал рукопись в Хабаровск поэту Петру Степановичу Комарову и, к своему счастью, получил вскоре ответ: «Ради бога, не бросайте Вашу работу над записками, Вы даже сами не подозреваете, насколько это интересно».

Петр Комаров не ошибся. Особенно стало ясно, насколько интересно повествует Николай Шундик о Чукотке после того, как его роман «Быстроногий олень» обошел на английском, французском, немецком, испанском языках двадцать семь стран, к тому же он переведен почти в каждой республике в нашей стране.

Когда читаешь этот роман, то слышишь топот копыт стремительного оленя, свист аркана, вой пурги, грай птичьих базаров, звуки бубна, который, оказывается, не всегда бывает шаманским.

Кстати, с эпизода с бубном начинается роман «Быстроногий олень», с эпизода, в котором преподается секретарем райкома нечуткому человеку Караулину политический и нравственный урок. Вернее, бубен фигурирует в «Записках учителя», а в романе это уже деревянные божки и амулеты старика Ятто. Но суть не в этом. Суть в том, что Ковалев ставит на место зарвавшегося «искоренителя чукотской старины», которому всюду