В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Николай Шундик

В СТРАНЕ СИНЕОКОЙ

Роман

ПОЗЫВНЫЕ...

В разгар на редкость для севера теплого лета 1970 года довелось мне с Николаем Шундиком путешествовать за полярным кругом по земле ненецкой, подивиться диковато-прекрасным местам Лабытнанги, Уренгоя, Таркосале, Салихарда, посмотреть работу мужественных, умных геологов, строителей портов и газопроводов, авиаторов, оленеводов, покупаться в Полуе-реке, и радостное удивление сказочными богатствами Ямала, рабочей хваткой северян накрепко овладело нами.

Высадились из вертолета у раскопок знаменитой Мангазеи. Едва сошли на землю, Николай Елисеевич разулся.

— Хорошо вот так, подошвами ног ощутить эту землю, — тихо сказал он.

Так ребятишки ранней весною голоногими ступают на оттаявшую родную землю, радуясь узнаванию. Тогда-то и захотелось мне перечитать книги Николая Шундика о Севере — книги, сильные правдой жизни, любовью к народу. Правда эта далась ему потому, что много лет работал он учителем на Чукотке в кочевье, глубоко заглянул глазами брата в душу чукотского народа и постиг его язык, обычаи, нравы.

Перечитывая его записки учителя о Чукотке, я обратил внимание на то место, где он описывал, как впервые сошел с парохода на землю острова Врангеля.

«Если бы не смеялись люди, снял бы сапоги и пошел бы по острову босыми ногами, чтобы острее почувствовать что-то страшно необыкновенное. Зов какой-то услышать хочется, что ли. Не просто ухом услышать... Может, это зов тот самый, который неудержимо влек полярников в поход до самого северного полюса? Услышишь один раз — и пойдешь в белую беспредельную мглу, даже если знать будешь, что впереди неминуемая гибель».

Так вот, услышать зов внутренним слухом. У раскопок Мангазеи Николай Елисеевич вновь ощутил заполярную землю босыми ногами. С застенчивой радостью. Вообще он человек не падкий на броские жесты в своей жизненной манере поведения. В Заполярье на Чукотке он провел молодые годы: по путевке Хабаровского крайкома комсомола поехал туда в девятнадцать от роду лет, а вернулся в родной Хабаровск в двадцать шесть. На землю ненецкую попал уже в пятьдесят лет, кстати, там и отметил свое пятидесятилетие задумчивым созерцанием светлой ночи. Взволновала его встреча с Заполярьем. И не в географии тут дело, хотя и в ней тоже. Дело, видимо, в том, что каждый шаг его по ненецкой земле срабатывал, как детонатор, взрывая в самых потаенных уголках души бесценно важные для него ассоциации.

Вечером под комариный гуд Николай Елисеевич прочел мне свою дневниковую запись: «Вспоминаю 1939 год, полярную станцию на мысе Шмидта. Вижу, как мерцают красные, синие, зеленые огоньки в радиорубке, и слышу, как не умолкает морзянка, выкликая в моей памяти через годы и годы нечто такое, что требует точнейшей расшифровки. А для этого особенный код надо знать, постигнуть тайну его, тогда поймешь, что так настойчиво выкликает в твоей памяти морзянка, пробиваясь до самых безмятежных глубин совести, чтобы и там все взволновать и встревожить. Может, я считаю себя в чем-то виноватым? Может, сомневаюсь в том, что сумел хоть в малой степени высказать достойное слово о жизни этого загадочного северного края? Возможно, обошел вниманием то, что не в силах заметить лишь верхогляд, человек, лишенный внутреннего зрения и слуха?»

Когда я писал это предисловие к новому роману Николая Шундика, попросил у него разрешения воспользоваться его дневниковой записью, сделанной на моих глазах: думаю, что кодом для расшифровки лично ему адресованных жизнью позывных он владеет, иначе говоря, внутренним зрением и слухом совестливого, гражданского покроя художника он наделен.

Я слышал, как Николай Шундик в той нашей поездке по Ямалу на встречах с читателями рассказывал ненцам о чукчах. Чувствовалось, что у этих народов очень много общего в быту, в их духовном облике, в их одинаковом беспримерном пути от сумерек родового строя до полдневного света сегодняшней социалистической нови.

В рассказах своих о Чукотке Николай Шундик исходил от увиденного, пережитого им лично. Запомнился мне такой эпизод, который он часто, как сам оговаривался, рассказывал «не без умысла». Перескажу и я его тоже не без умысла.

Ехал Николай, молодой учитель, по тундре на оленях со старым чукчей Ятто, который, кстати, стал впоследствии одним из самых интересных героев его романа «Быстроногий олень». Ятто на своей упряжке впереди, а учитель позади. Ятто поет:

Орэнькау-у-у,

Тэнэнькэу-у-у,

Орэнькау-у-у,

Тэнэнькэу-у-у.

Николай Шундик, подражая старику, напевает эти два слова тоскливо и монотонно. И когда убеждается, что аудитория почувствовала и тоску эту и монотонность, сообщает, что Ятто пел так и час, и другой, и третий без умолку. Аудитория, еще не подозревая, какой драматической нотой обернется рассказ, посмеивается: ну, мол, влип учитель. И Николай Шундик чистосердечно сознается: «Не выдержал я, попросил старика, чтобы спел он что-нибудь другое, нельзя же одно и то же».

И опять проносится по аудитории смешок. Николай Елисеевич выжидает, когда утихнет смех, а потом рассказывает, с какой обидой посмотрел на него старик чукча. Посмотрел Ятто на своего спутника и снова зарядил часа на два:

Орэнькау-у-у,

Тэнэнькэу-у-у.

И вот тут, казалось бы, комическая ситуация вдруг оборачивается горьким нравственным уроком молодому учителю. Когда он приехал в стойбище вместе с Ятто, вдруг узнал, что у старика всего несколько дней назад погибло два сына — Орэнькау и Тэнэнькэу. Гнали они оленей по снежному припаю, у глубокого ущелья снег обвалился, и погибли два славных парня-пастуха. И старик Ятто в дороге, в сущности, плакал без слез, выкликая имена сыновей.

«А я, не разобравшись, что к чему, — откровенно признается Николай Елисеевич, — потребовал этак нетерпеливо, нельзя ли сменить пластинку. С тех пор я часто вспоминаю этот урок, когда особенно необходимо проявление чувства такта — и товарищеского, и политического, и в любом другом случае. Потом Ятто, который считал, что «разговору по бумаге», то есть грамоте, может научиться, как великому таинству, только шаман, сам стал у меня учиться на ликбезных занятиях. В ту пору я полагал, что он мой ученик. А вот теперь понимаю, что именно он был во многом моим добрым учителем. Не знаю, насколько я был способным учеником, не мне судить об этом, но то, что Ятто учил меня делам человеческим —