Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра Страница 6

кухонной раковиной. Вытягивая шею, я видела в это зеркальце то одну, то другую половинку лица, но не более того. Зеркала в школьном гардеробе были ничуть не лучше: перед ними вечно толпились старшеклассницы, поправляя прическу и оценивая свою фигуру. Порой я смотрелась в магазинные витрины, а по вечерам ловила в темном оконном стекле свое отражение, размытое, похожее на призрака, но просто вертеться перед зеркалом мне ни разу не доводилось. С появлением платяного шкафа все изменилось.

Так как шкаф был очень старый, зеркала на нем искривились. Глядя в первое зеркало, я качала головой, и получались смешные перекошенные лица. Во втором я казалась расплющенной, а в четвертом у меня появлялась по-жирафьи длинная шея. Больше всего меня притягивало третье зеркало, лучшее из четырех.

Я становилась перед ним и внимательно разглядывала себя с головы до ног – спереди, с боков, вблизи и издали. Я распускала волосы, чтобы локоны падали на плечи, словно у фотомодели на рекламном плакате, потом поворачивалась спиной и, обернувшись через плечо, изображала самые соблазнительные мины, на которые была способна. Я поправляла платье, чтобы подчеркнуть грудь, задирала юбку и разглядывала ноги, а потом вставала на цыпочки, представляя, как буду смотреться в туфлях на высоком каблуке.

Не то чтобы меня не устраивала собственная внешность. Я выросла – что правда, то правда. Это много кто успел подметить, однако теперь начала меняться и фигура. Когда я проучилась в средней школе полтора года, грудь у меня внезапно налилась болью. В скором времени все мои блузки перестали застегиваться. В бедрах я тоже раздалась, и благодаря этой приятной округлости талия будто бы стала тоньше. Я мечтала, что однажды талия у меня будет не хуже, чем у синьоры Маркезини.

Внезапное появление лобковых волос меня напугало. Я ни разу не видела взрослую женщину голой, а спрашивать маму, должно ли там что-то расти, я стеснялась: гениталии, будь то мужские или женские, у нас называли срамотой. Никакого практического объяснения, зачем там нужны волосы, я не находила – разве что прикрыть «срамоту».

Однажды я случайно нашла в сарае открытку с голой женщиной, и моя тревога слегка утихла. Судя по всему, открытка принадлежала Сальваторе. Это был черно-белый снимок, и весь наряд женщины состоял из цилиндра и чулок. Полногрудая, с широкими бедрами, она показывала на огромный куст волос у себя между ног.

Я смотрелась в зеркало и сравнивала собственную фигуру с телом женщины с фотографии. Грудь у меня явно больше, чем у многих других девушек, но до той модели мне далеко – впрочем, слава богу! И бедра, к счастью, не такие полные. Как относиться к лобковым волосам, я так и не поняла, у меня они росли редко и странно завивались, и я не знала, как лучше – когда их много или мало.

Вскоре после появления платяного шкафа мама в общих чертах рассказала мне про менструальный цикл и велела не пугаться, когда у меня пойдет кровь. С этим советом она вовремя подоспела – совсем скоро, проснувшись однажды утром, я обнаружила на простыне кровавое пятно.

Мама показала мне, как сделать прокладку из ваты или тряпок, ими требовалось набить маленький продолговатый мешочек. Лучше всего для этой цели подходила вата, но ее нельзя было постирать, поэтому получалось дорого. Мама рассказывала, что во время войны, когда тряпки стали редкостью, она набивала прокладки травой. Трава плохо впитывала кровь, хоть и не давала ей протекать, и все же считалось, что даже трава лучше сена – оно кололось, вокруг все зудело, и в сене нередко водились кусачие насекомые.

Мать сшила мне две пары гигантских панталон с отделениями для прокладок, чтобы те не сбивались. Панталоны выглядели ужасно несуразно, и я не сомневалась, что по моей походке все тут же догадаются – у меня месячные. Но мама сказала, что переживаю я зря. Месячные – досадная помеха, с которой вынуждены мириться все женщины.

Я и не подозревала о неудобствах, которые моей матери приходилось терпеть каждый месяц, пока не столкнулась с ними сама. Мама никогда не жаловалась, даже если вместо ваты ей приходилось пользоваться сеном с жучками. Мои первые месячные могли бы стать поводом завести разговор про пестики и тычинки, однако мама сказала лишь одно: месячные – часть моего взросления, а остальное прояснится, когда я выйду замуж. Секс оставался темой запретной.

В возрасте четырнадцати с половиной лет мои познания о сексе ограничивались тем, что это грех и что от него появляются дети (последнее само по себе приводило в замешательство). Секс не в браке называется распутством, а у тех, кто состоит в браке с другими людьми, – супружеской изменой. Распутников и прелюбодеев ждут вечные муки. Все это я узнала в школе, на уроках Закона Божьего. Некоторые ученики тогда подняли руку, чтобы расспросить учителя получше, но тот быстро перескочил к греху гнева, на котором остановился намного более подробно, хотя все мы уже и так прекрасно представляли, что такое гнев.

Самые общие знания о размножении у нас имелись – будучи детьми деревенскими, мы видели, как спаривается скотина. И все же когда мы пытались сопоставить их брачные игры с человеческим сексом, то вопросов возникало куда больше, чем ответов.

Один из моих одноклассников утверждал, будто как-то раз застукал в поле парочку, которая занималась сексом. Он якобы видел, что ноги женщины торчат над колосьями пшеницы. Это слабо проясняло картинку. Я так и не поняла, почему во время секса женщине непременно надо задирать ноги, и представляла себе женщину, стоящую на руках.

Кроме того, я не знала, считаются ли поцелуи сексом и бывают ли от них дети. За поцелуи в губы в общественном месте тебя могли оштрафовать – итальянские законы, касающиеся приличий, отличались невероятной строгостью.

Мы с Джанфранческо целовались часами кряду, но я действовала с крайней осторожностью, стараясь, чтобы ни один поцелуй не вышел чересчур долгим. Я ненадолго отстранялась, переводила дух и начинала все заново. Не знаю, зачем я так делала – наверное, считала, что предохраняюсь. Но я только и слышала, что поцелуи как-то связаны с зачатием, и раз уж у меня получалось не беременеть, видимо, мой способ работал.

Секс, запретное действо где-то на полпути между поцелуями и появлением детей, да еще отчего-то связанное с менструацией и адскими муками, оставался загадкой. Пытаясь вывести истину на основе домыслов и предрассудков, я все больше заходила в тупик.

Даже всезнающий Джанфранческо путался в деталях, и официальный запрет на все, что касалось секса, не давал ему разобраться, что