13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 15

Хотя вру. Я чувствовала её в тот день не один раз, а целых три. В третий раз – перед зеркалом в парикмахерской, разглядывая свои преобразившиеся уши. Во второй – когда серёжки в пакетике оказались на моей ладони. А в первый – у окна, когда через дождь увидела маму в жёлтых сапогах и она улыбалась мне как мама, а не как Алла Таирова.

Наверное, это были три этапа одной большой радости. Каждый секунд по двадцать, сложишь – получится минута. И я десятилетним своим мозгом сформулировала тогда, что такое чудо: это когда получаешь то, что хочешь, но не тогда, когда ждёшь.

Ждала серёжек в шестнадцать – получила в десять.

Ждала маму «когда-нибудь, как закончит дела» – получила утром. Да ненакрашенную, да в старой штормовке, да со словами «бедный мой ребёнок».

Вскоре выяснилось, что кудрявая женщина в парикмахерской проколола мои уши криво – одну дырку сделала выше другой.

Что не мешает мне все эти годы любить серьги, носить их каждый день и чувствовать себя без них голой.

А из резиновых сапог я предпочитаю жёлтые.

Радость пятая

Толя, Нина, Гуля, Динка, Васёк, Лёшка, Витя, два Саши и Дрёпа

Лето 1992 года было полно событий. Во-первых, мама уволилась из театра. Во-вторых, Артур Шарафутдинов перешёл в другую школу. В-третьих, у папы родилась ещё одна дочь.

Самое сильное впечатление на меня произвёл уход Шарафутдинова. Узнала я об этом не от самого Артура, а от учительницы русского и литературы Лидии Львовны, которую встретила в очереди за хлебом. Она стояла впереди, почти у прилавка, а я – в хвосте, на улице. «Русичка» увидела меня через окно и непедагогично соврала очереди, что я её дочь, – чтобы пропустили.

– Фрося, а ты нас, случайно, осенью не покидаешь? – спросила Лидия Львовна, трогая длинной двузубой вилкой чёрные блестящие буханки на витрине (непонятно зачем: хлеб только привезли, он точно был свежий – хотя это, наверно, очевидно учительнице физики, а не русского).

– Почему покидаю? Седьмой же только класс, – удивилась я, и тут меня агрессивной частью очереди прижало к витрине и отделило от Лидии Львовны.

– А вот Артур Шарафутдинов перевёлся в новый лицей, слышала? – крикнула учительница через чужие головы. – Там как раз с седьмого.

– У-у, – отреагировала я, аккуратно отпихиваясь от витрины и пытаясь не просыпать на холодный пол магазина осколки своего сердца. – Понятно.

– Одна ты отличница остаёшься, значит, – вздохнула русичка. – Половинку чёрного и батон.

Последнее, стало быть, не мне.

Пробираясь к выходу с трофейным хлебом, Лидия Львовна добавила:

– Пойми меня правильно, терять лучшую ученицу никому не хочется. Но ты узнай насчёт лицея-то. Может быть, там твоё будущее. Поговори с родителями.

Очередь возмущённо слушала про моё будущее – Лидия Львовна даже не пыталась сохранить шпионскую легенду про мать и дочь.

Я вышла из магазина, тоскливо оглядела хрустящую загорелую корочку батона и не стала её отгрызать, хотя целый час это планировала.

Поговори с родителями, угу. До лицеев им, до образования. Недавно я уже обсудила с мамой искусство – опыт не из лёгких.

В конце мая мы с классом ходили в мамин театр. Я там, конечно, бывала и раньше, но происходящее на сцене, как правило, воспринимала спокойно, на грани безразличия (другое дело – портреты в холле, бутерброд с газировкой в буфете и непривычно нарядные, будто чужие, одноклассники). В тот же раз мне так понравилась постановка, что я опрометчиво решила поделиться впечатлениями дома. На мамино «Ну как спектакль?» не пожала плечами, не сказала своё обычное «нормально» – это бы грозило разве что парой ответных реплик в духе «Надо же, равнодушна к театру, совсем не моя дочь!». О нет, я шагнула в бездну со словами:

– Спектакль отличный!

Мама отложила тюбик с кремом, из которого с усердием Сизифа выдавливала последние капли, и спросила сладким голосом:

– Отличный? И чем же он отличается?

Я и тут не почуяла свою скорую гибель и пояснила:

– Смешной. Музыка мне очень понравилась. И главная героиня.

Дальше последовал монолог Аллы Таировой, из которого я запомнила только первые тезисы, потому что остальные были произнесены с криком и рыданиями, на которых мой мозг традиционно отключился.

Итак, выяснилось вот что:

1. Мне принципиально нравятся только те спектакли, в которых не участвует моя мать.

2. Главную героиню в столь полюбившейся мне постановке играет недавно пришедшая в театр Кучкина. Которая окончила никому не известное училище в Зажопинске и получила сразу три серьёзные роли, в особенности ту, которую режиссёр обещал маме.

3. Раньше мама соперничала только с Бабиной. Но Бабина хотя бы негласная прима и сто лет на сцене, а конкурировать ещё и с молодой Кучкиной – себе дороже. Она, мама, не просто работает в театре, как весь этот желторотый сброд, а служит. И поэтому решила уйти. «Служить бы рада, прислуживаться тошно» – вот что она заявила режиссёру как раз вчера.

4. Режиссёр на мамино заявление ответил так: «Потапова, тебе нужно столько внимания, сколько мой зрительный зал не вмещает. Иди водички попей. Тут тебе не театр одной Потаповой, поняла?» И теперь мама «дорабатывает сезон» и уходит.

5. У Кучкиной плохая кожа, а ей только 24 года.

6. С фамилиями Бабина и Кучкина в театре вообще лучше не играть, это неуважение к искусству.

7. Они все за ней ещё прибегут.

На этой фразе я стала аккуратно двигаться в сторону своей комнаты: приобрела такую привычку за последние полгода – видимо, переходный возраст начался. Дверью не хлопала, просто прикрыла её. Мама в кухне что-то кричала, что-то бросала, над чем-то рыдала. А потом пришла ко мне в комнату и спокойно, холодно, тихо (тут уж не отключишься) высказала:

– Ладно, я поняла. И тебе, и твоему отцу больше нравятся другие женщины, а не я. Но знаешь, дорогая моя, ты сильно-то не расслабляйся. У отца скоро будет новая дочка. А молодых мужики всегда любят больше – и в театре, и в жизни. Сама убедишься.

Так я и узнала, что папа снова станет отцом.

И вот возвращаюсь я с батоном из магазина, думаю про Артура Шарафутдинова, который нас «покинул», привыкаю к этой горькой мысли, а на скамейке у соседнего подъезда – папа. Сидит вполоборота и украдкой поглядывает, не иду ли я (или, не дай бог, мама).

Заметив меня, папа вскочил и с рекордной скоростью преодолел расстояние между нами. У него был помятый вид – в буквальном