13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 13

хорошенькой. Их дети, Наташка с Андрюшкой, в первый же день взяли меня гулять во двор, прихватив несколько кульков нажаренных бабушкой семечек. Семечками они угостили всех, включая Игоря Сиволоба, и он хоть и зыркнул на меня недобро, но промолчал. Наташку с Андрюшкой во дворе все знали: они часто приезжали к той-бабушке, причём не из Тулы, а из соседнего города Щёкино, так что считались «своими». При них можно было не бояться Сиволоба – за это я в первую очередь и полюбила двоюродных брата и сестру.

С Наташкой вообще было весело – мы теперь и плитки вместе собирали, и цветные стекла, чтобы делать «секретики», как маленькие, и в магазин ходили вдвоём, и за мороженым бегали, когда его привозили в палатку у магазина, и в дворовых играх участвовали: «Штандр-штандр», «Едем-едем-стоп», «Море волнуется раз». А ещё у Наташки были маленькие золотые серёжки – просто кругляшок и лунка, всё, без камней и затей. О таких я стала мечтать втайне, а потом, осмелев, и не втайне: призналась Наташке, после чего та пообещала отдать мне свои серёжки, когда ей купят другие, с рубином (тут я полюбила её ещё сильнее). Андрюшка целыми днями бегал где-то с пацанами, иногда получал от бабушки или дедушки нагоняй, но так, слегка. Тётя Надя с дядей Костей часто к нам приезжали на белом «запорожце», привозили бесчисленные сумки с гостинцами. Мне гостинцев этих – шоколадных конфет, ирисок, хрустящих вафель с коричневой начинкой (ценилась выше, чем белая) – доставалось столько же, сколько Наташке с Андрюшкой. И во второй или третий свой приезд тётя Надя меня обняла и поцеловала вслед за своими детьми:

– Чего грустная такая, Фроська? Держи шоколадку, «Сказки Пушкина», вку-у-сная.

И протянула шуршащую плитку в сине-голубой обёртке с белой лебедью. Любые проблемы, с точки зрения тёти Нади, легко решались едой.

– Что тебе привезти в следующий раз? – спросила она перед отъездом.

– Мам, Фроська уши проколоть хочет, – опередила меня Наташка, виснущая на матери.

– Чего проще-то, – обрадовалась тётя Надя. – Поехали в Щёкино в парикмахерскую, делов!

– Мне в шестнадцать лет только… – выдавила я.

– Мама ей не разрешает, – подсказала Наташка и тут.

Тётя Надя понимающе переглянулись с бабушкой Ниной – они были особенно одинаковыми в тот момент.

– Поня-я-тно, – протянула тётя. – Люська, значит, выкобенивает. В чём-то мы просты, а в чём-то беспощадны.

Я не поняла тогда ту фразу, но мне стало очень неприятно и стыдно. Как будто я предала маму, наговорила про неё гадостей.

– В шестнадцать нормально, – выдавила я неубедительно. – У меня уши папины…

– А в шестнадцать будут мамины, – махнула рукой тётя Надя. – Ну чего делать, запретила значит запретила. Она тут мне устроит, если… Привезу тебе лимонных долек тогда. Натах, а ты чтение на лето начинала вообще?..

Раздав рекомендации и обняв нас всех ещё по разу, тётя Надя вслед за дядей Костей пошла к машине. Я решила их проводить. Обиженная Наташка, пыхтя и жалуясь, отправилась в комнату разбираться с чтением на лето, Андрюшка под присмотром той-бабушки доедал суп.

«Запорожец» уехал, я помахала тёте и дяде вслед и услышала вдруг:

– Фрось, привет, а Наташа выйдет?

Звала меня девочка из соседнего подъезда, забыла её имя, но помню фамилию – Сиволоб. Она была одной из двоюродных сестёр пресловутого Игоря и Наташкиной подругой. Кажется, звали её Ира или Инна.

– Наташа уроки делает, – сказала я, стесняясь: одна я с дворовыми девочками ещё ни разу не общалась.

– У-у, – промычала Ира-Инна неопределённо. – Давай тогда с нами в дочки-матери?

Оказалось, что роль «дочек» будут исполнять настоящие младенцы из рода Сиволоб, которых Ире-Инне и её сёстрам навязали взрослые. А мамами будем мы все – у каждого младенца (наверное, всё же тоддлера) своя. Мне попался толстый улыбчивый Яша Сиволоб. Только игра продлилась недолго.

Ира-Инна со своей «дочкой» Настей подошла к ржавой качалке и взглядом показала мне, что противоположное сиденье предназначено Яше. Я взяла мальчика на руки, подошла с другой стороны, и тут Ира-Инна резко, без предупреждения посадила Настю на сиденье. Другая сторона качалки взмыла вверх и заехала улыбчивому Яше спинкой сиденья по голове. Он будто удивился, потом надулся, вытаращил глаза и заревел что есть силы на весь посёлок Первомайский и соседний город Щёкино. Я не успела ничего сообразить, застыла с рыдающим ребёнком на руках, пытаясь понять, сильно ли его ударило и насколько всё непоправимо, а к нам уже бежал разгневанный Яшин отец, Олег «Настрогал» Сиволоб.

– Вы шо натворили!!! – орал он.

Ира-Инна испуганно схватила тоже заревевшую Настю и открыла рот, чтобы что-то объяснить, но тут раздался знакомый голос:

– Я видел, это всё дура тульская сделала! Она специально Яшку под качалку подставила!

Игорь Сиволоб. И все остальные Сиволобы – против меня одной.

– Вот тварь, – заорал Олег, подбегая ко мне и вырывая заходящегося в плаче мальчика из моих рук. – Ребёнка, а! Иди отсюда, бессовестная!

Я умоляюще посмотрела на Иру-Инну, но та отвела взгляд и сделала пару шагов назад – как будто её это не касалось.

– Дура тупая, вали в свою Тулу! – не унимался Игорь. Он прыгал на месте в ажитации и был абсолютно счастлив.

– Шоб я тебя во дворе не видел, – добавил Олег. – Убью, на. Сучка.

Я медленно, вжав голову в плечи, пошла к подъезду. Яша продолжал плакать, но уже тихо, для порядка. А вот Олег и Игорь Сиволобы кричать не переставали.

Тут откуда-то сверху раздалось:

– Отстаньте от девки! С ума посходили, штоль?

Я замерла. Бог? Но голос женский. И знакомый.

Соседка тётя Маша Харчева высунулась из своего окна наполовину. Серьги-ромбики в её ушах блестели гневно.

– Случайно малого ударило, я ж видела. Она ж больше вашего напугалась, девка-то, не виноватая вообще! – кричала тётя Маша.

Я так и застыла на подступах к подъезду, шею на всякий случай не вытягивала.

– Ладно Игорёк, но ты-то, взрослый человек! – распинала тётя Маша Олега Сиволоба. – Не разобравшись, ничего! Стыдобень! И слова какие произносишь при детях, а!

Сиволоб вяло отбрёхивался: а чего она стоит тут, я имею право, ребёнок ведь…

– Иди домой, Ефросинья, – оборвала его тётя Маша. – Ну их.

И я пошла – к ней домой, не к той-бабушке.

Там, на тёти-Машиной кухне, я сидела за столом, тряслась, пила воду и стучала зубами о чашку. Потом просто так сидела, тихо. Тётя Маша не задавала вопросов и не просила перестать трястись или стучать. Сказала, что бабушке сама всё объяснит. А ещё – что надо позвонить маме. У Харчевых был телефон, а у Потаповых не