13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 12

Я вернулась к Потаповым, в голове у меня было почти пусто, только немножко позванивало горе. Бабушка Нина как раз кормила пришедшего на обед дедушку Жору и хотела, чтобы я приняла состояние «не мешаться».

– Иди погуляй, – приказала она, вытерев лоб. – Во дворе детей полно, познакомься с кем-нибудь.

Я вышла во двор. У ряда сараев на ржавой качалке сидела компания девчонок сильно старше меня, класса восьмого. Они что-то громко обсуждали и смеялись: «Не могу-у!!» Под ёлкой две девочки сильно моложе меня разложили покрывало и играли на нём в резиновых пупсиков. У второго подъезда на лавке сидели две женщины с малышами. Подходящих для знакомств детей во дворе не наблюдалось.

Я прошла к большому гаражу, где работали дедушка и все остальные мужчины. Часть гаражной стены была выложена мелкой плиткой: белой, синей и голубой. Некоторые квадратики отлепились и валялись на асфальте. Я села собирать синие и голубые – почему-то тогда цветные плитки считались ценностью, их приносили в школу и хвастались так же, как вкладышами от жвачек.

«Найду красивую, в сентябре покажу 6-му „Б“», – решила я. С таким решением жить было чуть терпимее.

– Чего припёрлась? – услышала я, резко вскочила и ударилась локтем о кирпичную стену.

Передо мной стояли два почти одинаковых мальчика, черноглазых, смуглых и невероятно злых. Особенно один, повыше, в красной футболке.

– Чего, говорю, припёрлась в наш двор? – повторил претензию «красный».

Я молчала, молчать я умею.

– Да слуш, это в пятую, Гарик, – подсказал «красному» мальчик пониже. – К деду, грю, из Тулы приехала, в пятую.

– Из Ту-у-лы, – обрадовался Гарик. – Вали в свою Тулу, чего, самая умная, думаешь?

Он сделал резкий выпад в мою сторону и замахнулся, как будто хотел ударить. Я вжалась в стену, парни загоготали, потом маленький метко плюнул, попав прямо в мою горку сине-голубых плиток.

– Вали в свою Тулу, понила? – повторил на прощание «красный», и они ушли в сторону дороги, пыля ногами.

Стараясь не очень сильно ускоряться, чтобы никого не провоцировать, я двинулась к дому. Завернув за угол, почти побежала, в подъезд ворвалась, хлопнув дверью, на второй, той-бабушкин этаж взлетела за секунду, даже не посмотрев, наступила на щербатую ступеньку или нет. В груди клокотали рыдания и не давали дышать.

Я пробежала через проходную комнату в дальнюю, туда, где мне предстояло спать. Бросилась на кровать, сбила покрывало (это было нельзя), уткнулась лицом в накрытую резной салфеткой подушку (тем более нельзя).

– Ты чего это тут, – в дверном проёме появилась сердитая той-бабушка, – выкобениваешь?

Я продолжала рыдать и не дышать. Мама не разговаривает. Папу прикормили. Моей бабушки нет. Лето только началось.

– Во истеричка ещё одна, – сделала бабушка Нина вывод. – Одной нам мало!

Тут на кухне что-то призывно зашумело, и она ушла.

Через полчаса мне велено было умыться и садиться за стол – пить кефир с ватрушкой на полдник. Рыдать я уже не могла, икать тоже, так что согласилась на кефир. Сделав три глотка и набравшись смелости, рассказала вкратце, что случилось.

– Ой, да то ж Игорь Сиволоб, – почему-то обрадовалась той-бабушка. – Он пугает только, не тронет. Просто не обращай внимания!

Совет «просто не обращать внимания» тогда не сработал в первый раз. И больше никогда в жизни.

Две недели я старалась не выходить во двор – приняла агрегатное состояние «помогать взрослым». Вытирала пыль с серванта, подметала коридор, поливала пахучие растения на подоконнике (бабушка Нина любила герань), один раз помыла лестницу (бабушке не понравилось, она перемыла). Я послушно ела все, что предлагалось, даже ненавистный гороховый суп. Телевизор смотрела редко и в отсутствие дедушки Жоры – чтоб не «доводить». Вообще старалась привлекать к себе поменьше внимания: хотела доказать, что я вовсе не «ещё одна истеричка». Однажды гладила носовые платки, задумалась и приложила горячий утюг к правому колену. Тут же отдёрнула ногу и, помню, прежде боли ощутила страх: вдруг кто-то заметит! Даже не вскрикнула, а след от утюга, позорный коричневый вигвамчик, потом долго скрывала юбкой, скатертью или просто рукой.

По выходным дедушка Жора сам любил смотреть телевизор. Особенно спортивные матчи. Включал очень громко, так что я, вытирающая пыль в отдалении, слышала, как комментатор кричал: «Хорошая передача!» – и думала, что он доволен: мол, какую ж я хорошую передачу веду! Ещё дедушка подолгу слушал радио, висящее над креслом, и иногда просил меня сделать погромче – покрутить белое колёсико. Этим наше общение, в общем, и ограничивалось. Хотя нет: пару раз мы вместе ходили в лес. Не помню зачем – грибам было рано, а землянику собирать запрещалось, потому что она считалась вредной, «чернобыльской». Мы брели по лесу молча, время от времени дедушка доставал из кармана маленький приёмник, вытаскивал антенну, проверял, ловит или нет. Помню, посреди леса приёмник вдруг завопил: «Хорошая передача!»… Наши лесные прогулки мне нравились: дедушка Жора там совсем не ругался, а иногда рассказывал что-то про деревья, травы, научил чистить и есть растение «сергибус». Правда, больше я этот сергибус нигде не видела и не ела.

Несколько раз бабушка Нина посылала меня в магазин за молоком, маслом и хлебом. Я старалась пересекать двор как можно быстрее, но дважды у сараев меня всё же ловил Игорь Сиволоб и повторял свои угрозы про «вали в Тулу, самая умная».

Через две недели приехала мамина сестра тётя Надя с мужем дядей Костей и детьми – Наташкой и Андрюшкой, которых тоже привезли в Первомайский на каникулы. «Мои приехали!» – радовалась той-бабушка. Нам с мамой она радовалась сдержаннее.

Тётя Надя была очень похожа на бабушку Нину, тоже большая и круглая, на размер, может быть, меньше (с годами всё стало наоборот – той-бабушка чуть усохла, а тётя Надя чуть увеличилась). Обе любили готовить, обсуждать соседей, родственников и ассортимент магазинов. Даже двигались они синхронно, как будто исполняли давно отрепетированный танец.

Дома я часто слышала от мамы, что тётя Надя – любимая дочка. И тут, пожалуй, спорить было сложно: при ней той-бабушка улыбалась золотыми зубами раз в пять чаще, чем без неё. Мне тётя Надя тоже нравилась: у неё в ушах были золотые кольца, а ещё она часто целовала своих детей и даже (!) мужа дядю Костю. Говорила, отложив вдруг нож, которым виртуозно крошила морковь: «Ну хорошенький ты у меня, не могу!» – и чмокала в макушку. Дядя Костя ворчал, но не отодвигался: тоже, видимо считал жену