13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 11

– «Той» – игрушка по-английски. Получается, у тебя есть настоящая бабушка и игрушечная.

Так в целом и было, никакого противоречия. Позже мама на моё опрометчивое «той-бабушка прислала открытку» крикнула: «Прекрати, она тебе не собачка, при ней ещё ляпнешь, проблем не оберёшься!» Так я узнала о существовании породы той-терьер (и неделю вяло помечтала о микропёсике – куда меньше, чем о серьгах), а мамину маму стала «при ней» и при всех, кроме папы, именовать только «бабушкой Ниной».

Она, кстати, не была похожа на той-терьера или какую-либо другую собаку. Скорее уж на Винни-Пуха из мультфильма. Или на Карлсона из другого мультфильма. В общем, была большой, круглой – мама предпочитала слово «толстая», но его при той-бабушке тоже нельзя было произносить.

Бабушка Нина одевалась в цветастые халаты, которые шила сама на ножной машинке «Зингер» (мне казалась, она на ней весело катается), и почти всегда – в фартук. Без фартука я её видела, может быть, раза три в жизни. Она постоянно готовила: лепила и пекла пироги, тесто для которых надо было ставить в 4 утра; варила борщ или куриную лапшу в кастрюле промышленного размера с полустёршимися синими цветочками; заталкивала в другую, ещё более впечатляющую кастрюлю свиные ноги для холодца и бормотала: «Дай боженька, застынет». У той-бабушки были постоянно мокрое красноватое лицо, которое она вытирала неизменным фартуком, и озабоченный вид: застынет ли холодец? поднимутся ли пироги? положила ли лаврушку в суп? Если бабушка Нина не готовила еду, она ею кого-то кормила. Уйти голодным от неё мог разве что очень целеустремлённый схимник, а фраза «Кушать он не хочет!» звучала как серьёзное обвинение. Сама бабушка, несмотря на габариты, не ела, кажется, почти никогда. Так, махнёт пару ложек супа наскоро, холодным, прямо из половника, и дальше готовить: резать, пассеровать, вымешивать, тушить, снимать пенку, досаливать, переставлять с конфорки на конфорку, ухватив кастрюлю потерявшим цвет полотенцем.

У бабушки Нины было два золотых зуба и, что куда важнее, массивные золотые серьги-«калачи», круглые, дутые, которые мама называла цыганскими. Серьги оттягивали той-бабушкины уши, и дырочки в них уже казались не дырочками, а скорее прорезями. «Тебе не больно?» – спросила я как-то, и бабушка засмеялась, сверкнув золотым зубом: «Так уж сто лет они в ушах, можешь подёргать!» Дёргать я не стала, но запомнила, что бабушке Нине больше ста лет.

Дедушка Жора, если продолжать мультяшную типологию, был похож на Шарика из Простоквашина: худой, поджарый, с вечно ввалившимся животом. Казалось бы, при таком имени (я сочувствовала ему – быть Жорой чуть не хуже, чем Ефросиньей!) и бабушкином режиме кормления ему была гарантирована форма шара, но дедушка Жора не толстел. «Конституция такая», – объясняла той-бабушка с неудовольствием. Какое-то время я думала, что «День конституции» – праздник худых людей, и от души поздравила с ним школьного физрука.

«Вылитый отец», – говорила бабушка о маме и качала головой осуждающе: это означало, что мама либо отказалась что-то есть, либо на кого-то накричала. Они с дедушкой Жорой оба были стройными и вспыльчивыми.

Дедушка мог внезапно, ни с того ни с сего, подойти к телевизору, который я смотрела, выдернуть вилку из розетки и бросить её об пол со словами: «Целый день пялишься, глаза испортишь!» или «Ерунду включила, телевизор перегреется / это детям нельзя / нет бы бабке помочь!» Неповиновение и попытки спорить грозили бурей с сопутствующим ущербом: однажды дедушка Жора в ответ на мою просьбу досмотреть оставшиеся десять минут фильма «Не могу сказать прощай» бросил в меня коробку с иголками. В другой раз ему показалось, что я сижу слишком близко к телевизору, и он сначала сделал замечание, а уже в следующую секунду выбил из-под меня стул. По иронии судьбы тогда тоже шёл фильм «Не могу сказать прощай». Я долго не знала, чем он закончился и кто с кем попрощался или не попрощался, – дедушка стоял на страже спойлеров.

Бабушка Нина на дедушкины вспышки гнева реагировала одинаково: сначала ругала его («Старый чёрт бешеный, а!»), потом – того, кого он отругал («Чего уставилась, довела деда и смотрит!»). Невиновных не существовало. А то, что «доводить» нельзя, – это я ещё по маме знала.

В целом у ребёнка в доме Потаповых было два безопасных агрегатных состояния: «помогать» или «не мешать». Либо ты занимаешься уборкой / гладишь утюгом / подносишь той-бабушке снаряды на кухне, либо идёшь во двор гулять и не маячишь.

Вот только со вторым вариантом у меня была проблема: во дворе меня травил Игорь Сиволоб.

Бабушка и дедушка Потаповы жили в двухподъездном двухэтажном доме у самой дороги. Рядом располагался гараж, красиво называющийся «Дорожное ремонтно-строительное управление», и большинство жителей дома (дедушка Жора тоже) в этом гараже и работали. Остальные же были членами их семей. Четыре квартиры из шестнадцати занимали люди по фамилии Сиволоб – четыре брата с жёнами и внушительным количеством детей. Особенно много детей было у дяди Олега Сиволоба. Настолько много, что я какое-то время не знала, что он Олег. Тётя Маша Харчева, зайдя за стаканом муки к той-бабушке, увидела в окно, как всё их семейство запихивается в серую «Ниву», и произнесла:

– Во! Настрогал Сиволоб!

Так и просуществовал в моей голове человек с красивым заграничным именем Настрогал, пока в другой раз бабушка Нина не велела мне строго «поздороваться с дядей Олегом».

Игорь Сиволоб был средним сыном Олега «Настрогала», на пару лет старше меня. Наше с ним знакомство сразу не задалось.

В тот день мама привезла меня к Потаповым на месяц и сразу уехала. Со мной она не разговаривала с самого дома: не помню из-за чего. Сначала мама сильно кричала, а я традиционно отключилась, как отключаются в «Ютьюбе» песни под копирайтом, потом она в наказание замолчала. Молчала в троллейбусе, автобусе до поворота на Первомайский, другом автобусе до самого Первомайского и всю дорогу, пока мы шли пешком к Потаповым. Я думала, дойдём и наказание отменится – при чужих людях мама обычно становилась мягче, – но не тут-то было: видимо, Потаповы считались недостаточно чужими. Мама съела на кухне тарелку супа и половину котлеты (при этом разговаривая с той-бабушкой «притворным» голосом и подчёркнуто не глядя на меня), взяла в коридоре свою сумку и ещё большую полосатую сумку с продуктами, которые надо было отвезти домой, и ушла на автобус. Я бежала за ней до конца улицы, а потом ещё смотрела