13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 10

В тот день я поняла три вещи:

1. Все хотят знать чужие секреты, так что свои лучше держать при себе.

2. Радость, как и любовь, бывает очень тихой.

3. Подчинительная связь бывает трёх типов: согласование, управление и примыкание.

Радость четвертая

Совсем другие уши

«Вылитый папа» – эту фразу я слышала много раз, и она много что означала, хорошего и плохого.

Даже одни и те же люди произносили её с разной интонацией, в зависимости от ситуации. Мама, например. Пока мы жили все вместе, втроём, и Зоя Ловягина ещё не прикормила папу своей курицей, быть похожей на него было почётно.

– Ну надо же, ничего моего! – говорила мама с радостным удивлением, застёгивая на мне вязаную оранжевую кофту. – Даже уши совсем другие, благородные, мочка не висит, а элегантно прилегает.

Кофта кусалась, шея под ней чесалась, но благородство ушей перекрывало остальные впечатления. Я точно не знала, в чём их элитарность, однако гордилась сходством с папой. К тому же однажды соседка тётя Маша Харчева, зайдя в гости и сунув мне красную жестяную коробку слипшихся леденцов монпансье, напоминающих пиратские сокровища, постановила:

– Уже видно, девчонка в отца пошла. Счастливая будет.

А ведь именно она когда-то утверждала, что с именем Ефросинья мне счастья не видать. Я почесала шею одной рукой, другой попыталась отковырнуть один леденец из банки, за что тут же по этой руке получила от мамы: до обеда конфеты было нельзя.

Потом я выросла из кусачей кофты (очень старалась поскорее!), произошла история с Зоей-курицей, и тут обнаружилось: походить на папу стыдно.

– Как будто не моя дочь, – вздыхала мама и призывала в свидетели ту же тётю Машу Харчеву. – Ну глянь, Василев вылитый. Даже мизинцы кривые.

Папу она раньше при людях называла Сашкой, теперь же – исключительно «Василев». Мизинцы и правда вышли кривоватые (мама, беря меня за руку, вертела их в своих идеально ровных пальцах, будто пытаясь распрямить). Но самое обидное следовало дальше.

– Уши жуть, – продолжала мама. – Такие только под волосами прятать. У нас у всех мочки нормальные, кругленькие, а у неё почти нету. Басовый ключ. Серьги куда вдевать?

– У тебя ж самой уши не проколоты, – напоминала тётя Маша маме (хотя лучше б напомнила, что слабовыраженная мочка – признак благородства). – И найдёт куда вдеть, если захочет. Моя вон Танюха третью дырку уже проколола, ох я ей всыпала…

Дальше я не слушала тётю Машу своими разжалованными из дворян ушами. Я мечтала о серьгах. Так сильно, как ни о чём другом ни до, ни после не мечтала.

Конечно, мне, взрослой, признаваться в этом стыдновато – ведь в моей жизни было много чего объективно хорошего. Но какая объективность, когда речь о мечте!

В общем, про серьги я услышала в десять лет, тут же возжелала их иметь и почти сразу столкнулась с преградой, как и положено на пути к мечте.

– Мам, а можно мне проколоть уши? – спросила я максимально равнодушно: интуиция и опыт подсказывали говорить с мамой о важном только так.

– Можно. – Она выдержала профессиональную паузу. – В шестнадцать лет.

Внутри у меня всё упало, но я (как мне кажется) не подала виду, кивнула и пошла ждать шестнадцати лет. Спорить и выпрашивать было бесполезно, о чём мне тоже твердили интуиция с опытом в два непроколотых уха.

Шестнадцать лет, когда тебе десять, – это примерно как тысяча.

А ещё когда тебе десять и ты о чём-то сильно мечтаешь, появляется ощущение, что твоя мечта сбылась уже абсолютно у всех. Такая хорошая проверка на зависть.

У тёти Маши Харчевой, например, серьги были. Золотые ромбики с нарисованной решёткой. У её дочки Танюхи, как известно, тоже: она носила ромбики поменьше, а во второй и третьей дырках – серебряные гвоздики. В нашем классе уши прокололи Чечулина с Переверзевой, причём друг другу, обычной иглой, нагретой на утюге, и, вдев сначала нитки, попросили серёжки у мам: мол, дырки уже есть, чего теперь. Но родители эксперимент не одобрили, манипуляции не поддались, серьги не купили, уши образно (а может, и не только) чуть не оборвали. Дырки в итоге заросли, остался негативный опыт. У Вики Евграфовой были золотые «листья», у Светы Иваницкой – серебряные «винтики» с прозрачным камнем. В какой-то момент состоятельность любого нового человека стала для меня определяться одним фактором: проколоты у него уши или нет. Такое классовое разделение. Есть серьги – есть интерес. И как раз в тот период я как следует познакомилась с Потаповыми.

Наступило лето 91-го года, моё первое лето без бабушки. Выяснилось, что меня надо куда-то девать, и это серьёзно озадачило родителей. До сих пор вопрос решался сам собой: за мой досуг отвечала бабушка, с которой я проводила все каникулы – на Первом ли, в пансионате ли на Оке или в гостях у её бесчисленных сестёр и подруг, которые очень удобно разъехались по разным интересным городам Советского Союза. И вот бабушки не стало, планов на лето у меня не было. Мамин театр давал гастроли, папе давали отпуск только в октябре. Родители посовещались (я слышала из своей комнаты, как мама кричит папе в трубку: «Нет, ты ответь прямо, где твоя дочь проведёт каникулы!») и постановили: в июне я еду к Потаповым, в июле – в пионерский лагерь от папиного завода, в августе – видно будет. Потом стало видно, что в августе случится путч, а пионеров отменят, как и многое другое, составляющее основу моего детства, но до августа было ещё далеко, почти как до шестнадцати лет.

Пока же наступил июнь, и я поехала к Потаповым.

Потаповы – мамины родители. Бабушка Нина и дедушка Жора из посёлка Первомайский. Я и раньше бывала у них в гостях, но всегда только с мамой и недолго. Мы приезжали на дни рождения, 9 Мая или «по делу» – например, перед «эффективным» разводом с папой мама забирала из Первомайского какие-то хранившиеся там документы. Соседка тётя Маша Харчева (которая на самом деле была соседкой Потаповых, а не нашей) говорила: «Люська о родителях вспоминает, только когда ей что-то надо!»

Бабушку Нину я про себя звала «той-бабушкой». Просто моя бабушка, то есть основная, папина мама, иногда говорила мне маленькой: «Завтра не увидимся с тобой, ты поедешь к той бабушке» или «У той бабушки день рождения, передай