13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 14

– Не надо маме, – хрипло произнесла я: по-другому говорить пока не получалось.

– Как же не надо, когда надо, – аргументировала тетя Маша. – Должна она знать, где оставляет ребёнка-то.

– Да я ничего, – всхлипнула я. – Наташка с Андрюшкой нормальные, просто они дома были…

– Наташка с Андрюшкой через неделю с родителями на море уезжают, бабушка твоя сказала. А ты останешься.

Тут я ещё немного потряслась и поцокала зубами. Перспектива «а ты останешься» ударила больно. И ещё мне показалось, что все – тётя Надя, дядя Костя, Наташка, Андрюшка, бабушка Нина и дедушка Жора – меня предали. Провожая полчаса назад белый «запорожец», я на секунду почувствовала себя частью чего-то хорошего, большого. А теперь уже не чувствовала. И почувствую в следующий раз не скоро, в другом месте и в других обстоятельствах.

– У неё гастроли. Её дома всё равно нет. И она… со мной не разговаривает, – вспомнила я ещё пару причин не звонить маме.

– Со мной поговорит, – отрезала тётя Маша. Подвинула к себе серый телефон с блестящим шнуром и, сверяясь с записью в толстой красной книжке, стала крутить диск, шептать цифры – набирать номер.

Я слышала приглушенные длинные гудки. Конечно, мамы нет.

– Алло! Алло, Люсь! – громко произнесла тётя Маша, подув в облепленную изолентой трубку. – Не слышно… Алло! Люсь, привет, это Маша. Харчева, какая, с Первомайского! Да, случилось… Погоди причитать, расскажу всё. Тут дочь твоя Ефросинья…

После долгой беседы, прерываемой плохой связью и неисправной трубкой, тётя Маша, довольная, доложила: мама там закончит свои дела и приедет ко мне как сможет. Когда неизвестно. А пока надо потерпеть.

Я и пошла терпеть.

У Потаповых в квартире было тихо. Бабушка Нина ушла в магазин. Дедушка Жора отправился в лес с Андрюшкой и радиоприёмником. Наташка читала книгу «Отрочество» – спросила меня, где ставить в этом слове ударение. Я тоже не знала.

– А вы на море едете, да? – сказала я как можно индифферентнее.

– Ага, – закивала Наташка с видимым облегчением. – На папкиной машине. Мы б тебя взяли, но там места нету, я одной девочке из класса уже обещала… Раньше обещала, ну и мы дружим давно.

– Ничего. В июле в лагерь поеду, – утешила я Наташку.

– На море?

– Нет.

Мы помолчали, Наташка углубилась в «Отрочество», я тоже достала книжку – про Севу Котлова, одну из своих любимых, из старой папиной библиотеки.

Потом все вернулись домой. Бабушка Нина, встреченная тётей Машей Харчевой на лестничной клетке, сказала мне не обращать внимания на Сиволобов. Дедушка Жора включил телевизор. Андрюшка ел наш с дедушкой сергибус. Я давно не чувствовала себя такой одинокой.

– А чего мама-то сказала? – спросила той-бабушка после ужина, когда я помогала ей вытирать тарелки.

– Сказала, закончит дела и приедет.

– Угу, – кивнула бабушка в значении «угу, щас, жди!». Она осуждала маму, и мне было это неприятно.

Во дворе били мячом и ржали пацаны, громче всех – Игорь Сиволоб.

Утром полил дождь. Все сидели дома, кроме дедушки Жоры, которому надо было на работу – он побежал туда, прикрываясь газетой «Комсомольская правда», хотя бабушка Нина ругалась и совала ему зонт.

Сама бабушка вскоре прилегла – у неё из-за дождя ныли ноги. Наташка сражалась с «Отрочеством» – ей велено было дочитать его до моря. Андрюшка лежал на полу и, высунув язык, перерисовывал из научного журнала какой-то самолёт.

Я пошла на кухню, хотела взять там из мешка на подоконнике пару чёрных сухарей, с которыми читать «Севу Котлова» было ещё интереснее. Дождь, будто заметив меня, усилился, застучал в окно угрожающе. Я увидела, что форточка открыта и сквозь неё на подоконник уже накапало воды – мешок с сухарями попадал в зону риска. Потянулась закрыть и остановила руку на полпути.

Возле подъезда стояла машина – белая длинная «Волга», я уже знала эту марку. Огни мерно мигали, больше ничего довольно долго не происходило. Потом сквозь потоки воды я разглядела, что пассажирская дверь открывается и оттуда высовываются два жёлтых резиновых сапога.

А за ними – мама.

Она была какая-то взъерошенная, в чужой большой штормовке с капюшоном, вертела головой, как будто не знала, где наши окна. Я автоматически, хоть и неуверенно, помахала. Мама увидела, одной рукой сделала над бровями козырёк, другой помахала мне. И улыбнулась широко, счастливо и нежно. Не знаю, как я всё это разглядела – дождь-то только припустил, но она точно улыбнулась, и точно так, как я сказала.

Мама исчезла в подъезде, а через секунды нажала ручку незапертой потаповской двери и вошла в тесный коридор, где уже стояла я, держала в правой руке, которой только что махала, «её» вельветовые тапочки – самые узкие, самого маленького размера в доме.

– Не надо. – Мама кивнула на тапочки. – Собирайся, бедный ты мой ребёнок. Поехали уши прокалывать!

И она опять улыбнулась так же, как на улице, только теперь, под включённой лампочкой, видно было лучше. А потом протянула что-то в кулаке и положила это что-то на мою свободную ладонь. Маленький пакетик с золотыми серёжками, такими же, как у Наташи. Лунка, кругляшок, без камней и затей. Совершенство.

Я стояла, ничего не соображая, переводила взгляд с моих новых (моих!) серёжек на мамины жёлтые сапоги. Пять минут назад, называется, пришла за сухарями. И вот жизнь так круто переменилась.

– А как же, – выговорила я, – шестнадцать лет…

– Считай, в рассрочку тебе достались, – сказала мама. – Должны же чудеса случаться, правда?

Я не знала, что такое «в рассрочку», зато про чудеса в тот момент понимала всё-всё.

С бабушкой, Наташкой и Андрюшкой мы попрощались наскоро. Мне даже на секунду стало жалко уезжать – как бывает, когда желанный отъезд уже точно неминуем. Но той-бабушка произнесла: «Воспитаешь, Люсь, на свою голову!» – и жалко быть перестало.

Мы с мамой спустились вниз, под дождём, пригнувшись, подбежали к машине, торопливо открыли дверцу, сели обе на заднее сиденье, и мама притянула меня к себе. Так, в полуобнимку, и поехали (увы, тогда никто не пристёгивался).

Водитель, бородатый неизвестный дядька, за весь путь до Тулы длиной в полчаса не произнёс ни слова. Мама тоже молчала, но уже не потому, что со мной не разговаривала. У неё было очень красивое ненакрашенное лицо.

«Волга» остановилась около парикмахерской на Красноармейском проспекте.

Через десять минут изогнутая иголка в уверенных руках кудрявой женщины сделала в моём левом ухе первую дырку. И там закачалась серёжка с кругляшком. Потом оп – и в правом ухе уже тоже серёжка.

Надо же. Совсем другие уши.

Боли я не чувствовала,