Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 42

окрепли в ней, но Сагадат стала спокойнее относиться к своим мечтам и действовала больше умом, а не сердцем. Во всём она была теперь сдержаннее, рассудительнее, взрослее. Регулярные встречи с русской учительницей показали, что Сагадат пока многого не знает. Это несколько задевало её самолюбие и заставляло относиться к себе более критично. В разговоре с людьми она стала осторожней, обдумывала каждое слово – боялась, как бы не обвинили в незнании, непонимании чего-то, и внимательно прислушивалась к другим, стараясь запоминать всё новое и полезное.

Друзья Мансура перестали быть для неё загадкой. Она теперь слушала их с полным пониманием, сочувствуя рвению в общественных делах и сама стремилась принимать в них участие. В своём ауле она строила очень хорошую школу, крытую железом зелёного цвета. Сагадат просила Мансура найти для школы хороших учителей, сторонников нового метода «ысул джадид». Она теперь без всякой иронии относилась к друзьям Мансура, иные вызывали даже у неё уважение. При встрече Сагадат заботливо спрашивала, не голодны ли они. Получив неизменно положительный ответ, досыта кормила их, иногда давала деньги, чтобы могли расплатиться за квартиру и купить необходимые книги. Свою учительницу она тоже угощала чаем в комнате Мансура.

Габдулла, бывая на собраниях молодёжи, принимал участие в разговоре, иногда горячо спорил, давал деньги на те или другие дела, помогал приобретать книги для новометодных школ, которые они с Сагадат открыли в своих аулах, часто соглашался платить учителю жалованье, бывало, что увидев на ком-нибудь износившееся пальто, он давал своё, купленное в прошлом году, кому-то «одалживал» деньги. Однако всё это не приносило Габдулле удовлетворения, среди друзей Мансура он всё же чувствовал себя не в своей тарелке. Его беспокоило и обижало, что сёстры и зятья не заглядывают к нему, не приходят даже во время больших праздников. Ему явно чего-то не хватало в жизни, поэтому он всегда был печален. Порой они ссорились с Сагадат, говорили друг другу досадные слова. За этим всегда наступало охлаждение. В особенности переживал он, когда в доме какого-нибудь бая играли свадьбу, а его не приглашали; или случались события в домах родственников, и он опять-таки не получал приглашения. А родные сестрицы не желали звать Сагадат к себе на женские праздники. Он очень расстраивался, злился на них за бойкот, который они ему объявили, и обещал себе поступать с ними точно так же. Но временами он, казалось, готов был сделать всё, чтобы вернуть былые отношения. Случались даже дни, когда свою женитьбу на Сагадат он считал ошибкой, во всём винил Мансура и готов был порвать отношения с ним и его друзьями. Иногда же хотелось сделать что-нибудь назло родственникам, чем-нибудь досадить им. Но он ничего не мог придумать, чтобы изменить такое положение, и продолжал оставаться в шумной, многолюдной Казани, среди многочисленной родни совершенно одиноким. Его это угнетало.

Мансур со временем тоже изменился и тоже был недоволен своим положением. Он, человек образованный, имеющий собственное мнение по многим вопросам, не мог использовать свои познания, найти приложение своим способностям. Он каждый день обдумывал планы действия, делал попытки выполнять полезную для общества работу. Однако очень скоро становилось ясно, что предпринятые им шаги бесполезны, его энергия, любовь, которую он вложил в труд, уходили впустую, нарвавшись на невежество какого-нибудь муллы, тупость какого-нибудь бая, а иногда на грубость казанцев. Всё это отбивало у него желание делать что-то, гасило энтузиазм. В такие минуты руки его опускались, и он, теряя всякий интереск идее служения татарскому народу, считал её ошибкой и жестоко осуждал себя за это. На его глазах учителя, которые с большим жаром брались за работу, очень быстро охладевали к ней, столкнувшись с грубостью и неблагодарностью, а некоторые начинали даже откровенно ненавидеть весь татарский народ. Что получил Каюм Насыри за свои сорок лет бескорыстного служения народу? Бойкот всего татарского мира! Всю жизнь провёл он в одиночестве и кончил свои дни в нищете. Этот пример служил подтверждением самых мрачных раздумий Мансура. В такие минуты он считал, что ничего хорошего ждать не приходится, что надо выбросить вон все эти идеалы и заняться устройством личного счастья – найти хорошую работу и жениться. Он уже начал было размышлять в этом направлении, но разве можно думать о своём благополучии, когда вокруг столько мерзости? И тогда он начинал ругать себя, свой неуёмный характер, родителей, которые создали его таким, не умеющим жить тихо, быть довольным тем, что есть. В такие минуты он приходил к Сагадат и делился своими невесёлыми мыслями, повергая её тоже в сомнения.

Иногда Мансур с друзьями пытались разобраться в причинах своего недовольства, ругали и проклинали тех, кто строит козни на их пути. Порой, отвлёкшись, начинали думать и говорить о будущем, и снова витали в облаках. Эти мечты так же разбивались о суровую действительность, и они оказывались в полной растерянности, словно мореплаватели, потерпевшие крушение. Вот почему «служение народу» не дало никаких результатов. Большинство молодых людей сумели накопить знания, но употребить их не смогли. Им казалось, что история отступилась от татар, время совершенно ничего не меняет, оно словно замерло, зависнув над этим народом.

Вся жизнь этих молодых людей остановилась между надеждой и безысходностью. Не имея сил совершить хотя бы один решительный шаг, все были недовольны собой, недовольны обстоятельствами, все ощущали в своей жизни какое-то невидимое препятствие, словно их заковали в цепи. Они пытались понять, что же мешает им, хотели выбраться из тупика, куда их завела жизнь. Вместе с тем они чувствовали, что свобода близка, хотя и не представляли, как это произойдёт.

16

Все они – Мансур, Габдулла, Сагадат, их товарищи – жаждали активных действий, хотели быстрых перемен, разрешения проблем, которые были для них важны. Поскольку сами они менялись быстро, жизнь казалась им застывшей, будто заморозилась в двенадцатом веке и с тех пор нисколько не изменилась. Однако это было не так. Менялись они, и незаметно для них менялась татарская история по одной ей ведомым законам и путям. Она теснила жизнь во всех направлениях, постепенно рашатывая её основы, разрушая наиболее затверделые места. С точки зрения мулл, которые привыкли всё оценивать «по книге» (священному писанию), а также баев, «денщиков» власти, все эти перемены были ересью. Каждый новый штрих жизни – когда иные муллы начинают без должного рвения относиться к религии; когда несколько дерзких шакирдов, вопреки запрету, появляются в длинных брюках; когда несколько баев строят новометодные школы; когда люди берутся за перо и начинают писать книги, –