Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 41

И всё же она чувствовала, что с каждым днём становится ближе к молодёжи, хотя до конца понять этих ребят не могла. Каким-то чувством Сагадат догадывалась, что всё, что они говорят, – правда, всё, к чему стремятся, чего желают, – хорошо, она доверяла им без колебаний.

13

В театре Сагадат с изумлением открыла для себя целый мир, о существовании которого не знала и не догадывалась. Она растерянно смотрела по сторонам: море людей в разнообразных, опрятных одеждах, женщины и мужчины в партере, сверкающие бриллиантами дамы в соседних ложах. Несколько этажей балконов и галёрок, шум, который сменялся непонятной музыкой, – всё было ново и совершенно необычно. Поднялся занавес, а там какие-то не то ханы, не то падишахи, послышалось очень громкое пение. Чистый, серебристый голос молодой женщины завораживал. Сагадат словно погрузилась в сон – забыла, кто она, целиком перенесясь в мир ханов и падишахов.

Спектакль так захватил Сагадат, что даже во время антракта она продолжала пребывать под впечатлением событий, происходивших на сцене, с трудом понимая, что там разыгрывается жизнь давно прошедших времён. Её настроение менялось вместе с музыкой, которую она не знала, вместе с красивыми песнями.

И чего только Сагадат не передумала, глядя на толпу. В душе её боролись противоречивые чувства. Она как будто завидовала этим нарядным мужчинам и женщинам, которые запросто разговаривали друг с другом и прохаживались, держась за руки. Ей нравилась такая свобода в поведении. И в то же время она сердилась на них за это.

Не в силах разобраться во всём этом, она старалась представить себе, как же эти люди ведут себя дома? Они не прячут друг от друга лица, и это вовсе не считается у них постыдным. Зато ей за них было очень стыдно! В соседние ложи заходили мужчины и, смеясь, говорили о чём-то. Женщины слушали их и тоже смеялись. И хотя они казались Сагадат нескромными и даже бесстыжими, ей думалось, что жить и общаться по таким правилам, наверное, приятно.

В плену противоречивых дум Сагадат с сомнением смотрела на открывшийся ей новый мир. Ни до чего не додумавшись, она обратилась к Мансуру:

– Как же могут эти женщины так вести себя – ходить под руку с молодыми мужчинами, смеяться, разговаривая с ними? Разве им не стыдно? Разве такое поведение не позорно для женщины?

Мансур засмеялся и сказал:

– А ты бы, наверное, с радостью заперла их, как татарских женщин, в комнате? Разве у них нет права жить? Разве им не хочется разговаривать и смеяться с мужчинами?

– Да это же стыдно! – возразила Сагадат. – Вести себя так – грех.

– Они смотрят на всё не так, как мы, хотят устроить себе рай уже при жизни, а не готовиться к загробной жизни, отказывая себе во всём, – объяснил Мансур. – Они – это не мы. Они знают, что жизнь дана для того, чтобы жить, верят, что не следует скрывать свои чувства. Они не желают добровольно сидеть в тюрьме, не накладывают на свои чувства ложные путы.

Ответ Мансура озадачил Сагадат. Слова: «Жизнь дана человеку, чтобы жить» вызвали у неё множество вопросов. Она начала сопоставлять жизнь этих людей с жизнью татар, пытаясь уяснить для себя, что же лучше. Чтобы подавить в себе симпатии к образу жизни русских, она говорила: «Но ведь они кяфиры, неверные». И тут же возникало возражение: «Разве только кяфирам позволено радоваться жизни?» Пыталась успокоить себя: «В раю нам тоже будет хорошо», но чувства противились голосу разума: «Нет, нет, – думала она, – я здесь, на этом свете хочу быть счастливой!»

Поняв, что ей не удаётся убедить себя в привлекательности татарского жизненного уклада по сравнению с тем, что она увидела, Сагадат обратилась к детству, пытаясь там найти доводы в поддержку привычного образа жизни, вспомнила мир и согласие, царившие в доме доброго муллы-абзы. Вот он, большой любитель чая, сидит за столом и пересказывает местные сплетни. Все тихо и дружно едят, слушая его. Это показалось теперь таким унылым, таким уж безрадостным. Разве единственное удовольствие на свете – это еда? Она подумала, что их жизнь сковывает естественные проявления людей, что о свободе они не имеют ни малейшего представления, что всё делается для того, чтобы человек не жил, а мучился. В Сагадат вдруг заговорило восхищение увиденной новой красивой жизнью. Всем сердцем захотелось жить так же, ей стало тесно в привычной одежде – казалось, платье, калфак держат её, не пускают туда, где так хорошо. Даже Габдулла, который ради неё совершил настоящий подвиг, воспринимался теперь тормозом на её пути к счастью. Чтобы отвлечься от этих мыслей, она стала слушать музыку, но не могла сосредоточиться. Новая жизнь поднялась перед ней во весь рост и манила своей свободой, красотой. Желание следовать за ней заговорило в Сагадат с такой силой, какую она до сих пор никогда не ощущала в себе. Новая жизнь завлекала своим непонятным языком. Перед прекрасной мечтой Сагадат не могла устоять – привлекательность её не уступала силе магнетического взгляда Габдуллы. И хоть воспитана была муллой, она при первой же встрече всем сердцем восприняла новую жизнь – прежняя Сагадат оказалась поверженной.

14

На другой день Сагадат пробудилась после беспокойного сна, в ушах всё ещё звучала вчерашняя музыка. Лёжа в постели, она принялась обдумывать план, который позволил бы ей приблизиться к этой пленившей её жизни, чтобы она существовала не только на сцене.

По её мнению, главным препятствием было незнание русского языка. Она давно дала себе слово заниматься, но до сих пор всё как-то не получалось, и она решила больше не откладывать занятия. Сагадат быстро встала, велела поставить самовар, разбудила мужа и пошла будить Мансура, который спал в соседней комнате. За чаем она очень решительно сказала о своём намерении.

В тот же день Мансур привёл учительницу, русскую девушку, и Сагадат со всей настойчивостью взялась за дело.

15

К середине зимы в доме Габдуллы произошли довольно большие перемены.

Сагадат заметно преуспела в занятиях русским языком. Часто бывая в театре, читая все выходящие из печати книги, аккуратно просматривая газеты, она значительно расширила свой кругозор, стала смотреть на мир другими глазами. Прежняя Сагадат, возмущавшаяся женщинами, которые не прячут от мужчин лицо, постепенно истаяла, пропала. Привлекательность новой жизни и желание броситься в её объятия