Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 43

Возникновение новометодных школ, которых с каждым днём становится всё больше, появление новых учителей этих школ, называемых «мугаллимами», потеснивших косных праведников-суфиев, бабаев – сторожей медресе, старух-знахарок, занимавшихся «образованием» народа. Вторжение вражьего племени мугаллимов в самую сердцевину татарского бытия, которое подкосило авторитет мулл, лишив их исключительного права называться «хранителями веры», – мулл, которые забивали людям головы своими никому неведомыми «исбате», «важуде», «важибе» и затевали громкие споры о том, какая из двух частей в слове «шамсия» длиннее, а какая короче, называя это «учёностью» и «наукой»; появление шакирдов, понявших, как мало они знают, и пытающихся спастись от невежества кто изучением русского языка, кто бегством в Турцию, а кто стремлением получить полезные знания, пригодные для жизни; исчезновение былых медресе, рассадников «святого невежества» – всё это никак не могло не вызвать перемен в жизни.

Если раньше муллы спорили о том, сколько тысяч ангелов несли «алиф», первую букву алфавита, которая была ниспослана человечеству свыше; или сколько тысяч ангелов расположилось под каждым волоском бороды мужчины; или сколько тысяч ангелов рождается из каждой капли воды во время священного ритуала омовения, то теперь спор ведётся о том, какими должны быть учёба и преподавание, что следует предпочесть – медресе или школу. И это, естественно, тоже не может, хотя бы слегка, не поколебать историю, не стронуть её с места.

А ещё неизвестно чем вызванный в те годы интерес к изучению русского языка, тайно разыгрываемые на сцене татарские пьесы – разве это не означало, что в дверь стучится новая жизнь? Впрочем, то был лишь робкий стук, не более.

Для успешного внедрения в жизнь новых методов преподавания из двенадцати условий не было ни одного: не было денег, чтобы реформировать школы; не хватало медресе, муллы в имеющихся были реакционны и упрямы; не хватало людей, способных вести занятия по-новому; не было училищ для их подготовки; не на что было строить школы; для создания литературы не хватало писателей; не было книгоиздателей; немилосердна была цензура; не было газет, чтобы поддержать начинания передовой общественности, привлечь внимание к трудностям на её пути; не было журналов; людей, желающих узнать, что думает об этом народ, не было тоже.

Вот почему движение это развивалось мучительно медленно, как бы само по себе, и похоже было на цветок под стеклянным колпаком, который в неволе чуть дышал. Во всём чувствовалась нехватка образованных людей, в каждом деле это было главным тормозом. Молодёжи, желающей учиться, неоткуда было ждать помощи, а потому преодолеть этот тернистый путь могли лишь те, для кого голодание было делом привычным. Хотя движение вперёд развивалось в столь тяжёлых условиях, будущее было за ним, потому что касалось оно не одного класса, не одной прослойки общества, а всего народа в целом и протекало по велению самой истории. Конечная победа его была очевидна.

День ото дня открывалось всё больше новых школ; ширился книжный рынок; на татарских улицах всё чаще встречались длинноволосые юноши, одетые по-русски; дела, которые ещё вчера были в новинку, становились привычными и получали право «гражданства». Всё это способствовало появлению среди татар новых мыслей, новых мнений, открывало дорогу новым формам жизни, сеяло семена разумного и доброго, готовя становление и постепенное улучшение политического положения народа.

17

Миновал ещё год жизни, Сагадат делала успехи в изучении русского языка и постижении жизненных сложностей. Однако узнать и понять ей предстояло ещё многое, поэтому она не позволяла себе расслабляться. Перемены постепенно овладевали её умом и сердцем – старые взгляды и убеждения уступали место новым.

Жизнь между тем шла своим чередом, в чём-то привлекательная, в чём-то некрасивая, неохотно встречала она перемены, привычный уклад казался ей более естественным. Жизнь не щадила никого, в том числе миллионы молоденьких девушек, не принимала во внимание их неопытность, не жалела их нежного, почти детского возраста. Без снисхождения обошлась она и с хрупким, ещё не окрепшим телом Сагадат. Будто приревновав её к удаче, доставшейся ей столь дорогой ценой, жизнь приготовила ей новое испытание, заставляя пройти по лезвию меча над пылающим адом – стала готовить к материнству.

Сагадат очень скоро почувствовала в себе непонятную перемену. Изменились лицо, глаза, во рту появилось ощущение непривычного привкуса, мир предстал в совершенно ином свете. В душе пробудилось неведомое до сих пор чувство. Иногда, оставшись наедине, она переполнялась нежностью к ребёнку, которого носила под сердцем, хотя он не сделал ей ничего хорошего, напротив, обрёк на много недель недомогания и плохого самочувствия. Будущая мама много думала о том, как он родится, как будет расти, как она станет ухаживать за ним. Эти новые чувства и мысли увели её в сторону от забот, которыми она жила до сих пор, да и положение не позволяло ей много работать и ходить. Особенно жаль было, что она не могла посещать театры и другие людные места. Сагадат вынуждена была больше времени проводить дома. Всё это было причиной того, что она стала отставать от жизни. Теперь у них реже собирался народ и почти не стало заседаний с жаркими перепалками, по которым она скучала. Она пыталась возобновить встречи, собирала у себя друзей Мансура, заводила разговор на волнующие их темы, но когда спор достигал нужного накала, все вдруг, спохватившись, начинали высказываться очень осторожно, возражая ей, были крайне деликатны, словно обращались с хрупкой драгоценной вазой, а не с живым человеком. Это огорчало Сагадат, которой так не хватало в спорах привычного задора.

– Ну почему вы так со мной? – спрашивала она возмущённо, и Габдулла, а вслед за ним Мансур тут же принимались успокаивать её, спрашивали заботливо:

– Ты что, плохо себя чувствуешь, может, хочешь полежать?

Это сердило её. Было жаль, что пришлось сократить занятия языком. Она привыкла каждый день взбираться ступенька за ступенькой вверх, а тут вдруг полный застой – и все эти жертвы ради неведомого существа, у которого даже имени нет. Но сердиться на него она не могла, и с каждым днём любила всё больше.

Времени было много, от работы её освободили, гулять долго ей было трудно, поэтому Сагадат пристрастилась к чтению. Учительница и Мансур снабжали её книгами на русском языке, и она всё глубже уходила в познание неизвестной ей жизни. Литература поглотила Сагадат целиком. Простую татарскую девочку она выводила из привычной деревенской сущности и постепенно затягивала в огромный культурный мир с его большими