Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 37

Дверь внезапно открылась, и вошла «абыстай», один вид которой внушал Сагадат страх. Она почувствовала, что снова превращается в рабыню этой женщины.

– Что вы здесь делаете?

Не успела хозяйка договорить, как Сагадат, ища защиты от неё, бросилась на грудь к Габдулле.

10

В дни, когда в доме Амирхановых происходила большая уборка, всё переворачивалось вверх дном. Примерно то же творилось теперь в душе Сагадат. Она сидит в чужом доме, а мысли уносят её к тем временам, когда она жила в доме муллы, а потом этот жуткий, страшный публичный дом. Эти воспоминания разбивали все её надежды. Всё рушилось, она теряла опору! Как желала бы она вычеркнуть эти чёрные дни из своей жизни. Перед глазами вновь и вновь всплывали картины, где она видела себя «девушкой» в заведении, сидящей вечерами с какими-то мужчинами, напивающейся, где абыстай нередко била её. Этот ужас прервался в тот вечер, когда за ней пришли Габдулла с Мансуром.

Она думала о Габдулле, благодаря которому сидит теперь в этой комнате одна взаперти. В жизни её столько всего случилось: то она чистая, целомудренная девочка, то шлюха, достоинство которой унижали, втаптывали в грязь. И вдруг жена богатого человека! Сагадат не понимала, как всё это могло с ней произойти – прямо-таки сказочные, не похожие на правду перемены! Скорее всего, это ненадолго.

Но Габдулла так добр, так внимателен, говорит, что страдал оттого, что так поступил с ней. Это давало надежду: может быть, всё не так уж и плохо.

В то время, когда Сагадат, раздираемая сомнениями, думала о своей переменчивой судьбе, в соседней комнате происходил важный разговор родственников с Габдуллой, исход которого очень тревожил девушку. Что, если они одолеют Габдуллу и заставят отказаться от неё? Что будет с ней? Опять пойдёт за Кабан и станет «девушкой»? Громкие гневные голоса за стеной навевали горестные мысли. Но стоило ей услышать, как твёрдо стоит на своём Габдулла, как резко отражает нападки, надежда вновь возвращалась к ней. Но вот снова слышны слёзные мольбы женщин, а затем доводы родственников, на которые невозможно найти ответ, и будущее опять застилает мрак. Обводя комнату бессмысленным взглядом, Сагадат клялась себе: если всё кончится для неё плохо, она пойдёт на озеро, но переходить на другой берег не станет. Умрут её надежды, умрёт вместе с ними и она сама, отправившись на дно озера.

Родственники громко высказывали своё возмущение, совершенно не заботясь о том, чем могут обернуться их слова для Сагадат, даже не вспоминая о ней. Они требовали, чтобы Габдулла отказался от безумной затеи, грозили объявить его сумасшедшим, женщины рыдали, и всё это больно ранило сердце Сагадат. Она поняла, что всё кончено, что надежды больше нет. «Да, да, – говорила она себе, – мне ничего не остаётся, как только умереть». И это было её окончательным решением. Она села у окна и зарыдала, уронив голову на грудь. Со слезами снова пришли воспоминания о далёком детстве, мысли о том, как быстро оно промелькнуло. И чем больше она об этом думала, тем обильнее и слаще были слёзы. Она плакала, и всё происходящее вокруг уходило куда-то. Она уже не помнила, где находится и что там, в соседней комнате.

Сердитый голос Габдуллы, который быстро и громко говорил что-то, вернул её к настоящему. Она теперь отчётливо слышала каждое его слово. Надежды Сагадат снова начали оживать, она стала верить в своё спасение.

Разозлённые мужчины ушли, оставшиеся женщины принялись плакать, но вскоре ушли и они. Однако окончательной ясности для Сагадат пока не было. Она услышала приближающиеся шаги Габдуллы. Его уверенная поступь звучала надеждой: «Спасена!»

Дверь открылась. На пороге стоял Габдулла. Сагадат, как сумасшедшая, бросилась ему на шею, принялась целовать в лоб, щёки, губы, приговаривая какие-то нежные слова. Следы поцелуев были омыты горячими обильными слезами, которые Сагадат была не в силах сдержать.

На вечер Габдулла позвал хазрата своей махалли и просил сотворить им никях – обряд бракосочетания, познакомил слуг с Сагадат, говоря, что она их новая бике, раздал им от её имени подарки и на другой же день пошёл с молодой женой на прогулку по улицам Казани. Всё это убивало Разыю-бике, которая со стыда боялась показываться на глаза людям. Не в силах снести позор, она заперлась у себя в комнате и никого не принимала. Во время еды из зала до неё доносились голоса, смех Сагадат и Мансура, который стал теперь частым гостем, и она приходила в отчаяние оттого, что посторонние люди поселились в её доме и хозяйничают. Она сходила с ума от ненависти, и это усугубляло её страдания. Много лет она была хозяйкой в своём доме, и вдруг оказалась лишней, не нужной никому. Как ханша, свергнутая с трона, она была полна самых мрачных дум. Ничего другого она теперь не могла чувствовать, кроме своего позора и острой жажды мщения. От этих мыслей она не могла отвлечься ни днём, ни ночью, ни во сне, ни наяву. Мечтала женить своего единственного сына на богатой невесте, сыграть шумную свадьбу, а вместо этого он привёл в дом какую-то босячку, и Разыя-бике принималась плакать. Поскольку вся её жизнь превратилась в сплошные страдания, здоровье сильно пошатнулось, она слабела день ото дня, и не было рядом человека, с кем она могла бы отвести душу, выплакать своё горе. Дочери заявили: «В дом, где хозяйничает Сагадат, мы не придём», а с Габдуллой она сама не желала говорить. Так она оказалась отлучена от всех своих детей и вынуждена была переживать своё горе, свой позор в полном одиночестве.

Долго так продолжаться не могло. Каждый день Габдулла дважды пытался пройти к ней, но она его не пускала, только через закрытую дверь односложно отвечала на его вопросы о самочувствии: «Здорова!» Но на самом деле она вовсе не была здоровой. Однажды проснулась в поту. Перед глазами маячило множество Сагадат и Мансуров. На другой день она уже никого не узнавала. На третий день, выкрикивая что-то в бреду, бике умерла.

Смерть Разыи-бике вызвала целую бурю толков и пересудов. О ней говорили на каждом углу и, конечно же, ругали Габдуллу.

Кончина матери сильно омрачила настроение молодых. Сагадат считала себя причиной несчастья и очень мучилась, считая, что ради собственного счастья ей пришлось перешагнуть через труп матери Габдуллы. Угрызения совести были так велики, что она