Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 35

на худенькие ручки, недоразвитую грудь. Эта девочка, ещё ребёнок, с малых лет приговорена гнить в публичном доме. Мансур был уверен, что её заманили сюда, пользуясь тем, что нет у неё ни отца, ни матери, ни близких, и теперь губят, чтобы кто-то получал удовольствие, а кто-то зарабатывает на ней. Мог ли Мансур спокойно смотреть, как на его глазах гибнет беззащитный ребёнок? «Надо её спасти!» – решил он. Но тут же вспомнил о матери, вынужденной оставить детей, которая всякий раз перед сном молится об их благополучии и перед очередным грехопадением молится о спасении своей души. Он снова подумал о стройной большеглазой блондинке, о бедняжках, больных сифилисом и чахоткой, которых видел в другом публичном доме. Он чувствовал своё бессилие перед таким количеством нуждающихся в спасении.

Вошёл человек и хриплым голосом спросил:

– Что вам подать, баи?

Мансур вздрогнул, будто очнувшись от сна. Габдулла сказал:

– Корзину пива и музыкантов.

Девушек в зале становилось всё больше. В неповторяющихся одеждах разных цветов девушки разного возраста и роста вышли на базар торговать своим телом. Всё это коробило Мансура, одновременно вызывая сострадание.

Принесли пиво. Скрипач принялся настраивать инструмент. Мансур с Габдуллой разглядывали прибывающих обитательниц публичного дома, искали Сагадат. Послышались звуки открываемых бутылок. Глаза девушек, привыкших к выпивке, заблестели. Женщины, потерявшие голоса от постоянных попоек, запели какие-то бессмысленные песенки под звуки гармони и скрипки. Габдулла удивлялся, как мог он получать удовольствие от подобных вечеров. Хотелось верить, что раньше голоса у девиц были получше, а вечера веселее. Но это была неправда. Жаль было друзей, которые частенько пропадают здесь. Пили много, пивные бутылки опустошались с невиданной скоростью. Баиты (исторические песни), возникшие по поводу известных событий, исполнялись так, что иначе, как издевательством над прошлым, назвать это было нельзя.

А Сагадат всё не было. Устав от назойливого внимания девиц, Мансур усадил рядом с собой стройную девушку и занялся беседой с ней. Он хотел узнать подробности из жизни борделя. Его удивила смелость суждений девушки, которая, как оказалось, не верит никому и ни во что на свете, не признаёт ни Аллаха, ни мулл. Он сказал ей, что жалеет всех этих женщин, и в ответ увидел на её лице лишь презрительную усмешку – она, похоже, не считала, что девушки заслуживают жалости. Это озадачило Мансура и даже вызвало некоторую неприязнь к собеседнице, но ненадолго. Он пытался объяснить, что у неё нет права так относиться к подругам. По-видимому, она знает о них слишком мало и исходит лишь из личного опыта.

Одна из девиц позвала Габдуллу:

– Пошли танцевать!

За ней и другие стали приглашать его. Габдулла с Мансуром переглянулись.

– Что ж, ладно, – сказал Габдулла и поставил условие: – Танцевать будут все, кто живёт в этом доме. Все до единой!

Хриплый парень пошёл за остальными девушками и вскоре привёл особу, которую не то что девушкой, но и женщиной назвать уже нельзя было – так она была стара. За ней вошла кругленькая девушка с гладко причёсанными на прямой пробор волосами, смазанными маслом, а потом друг за другом вошли три или четыре русские девушки. За рояль сел русский с большой плешью, чёрный костюм на нём лоснился ничуть не меньше, чем плешь. Девушки построились в ряд. После долгих споров решено было танцевать вальс.

Заиграли вальс. Поскольку кавалеров не было, девушки танцевали друг с другом. Русские были за кавалеров, а татарки – за дам. Большой зал заполнился колышущимися телами, девушки неумело изображали танец. В неуклюжих прыжках и телодвижениях не было ни красоты, ни ловкости.

Плясуньи взмокли. Зал наполнился резким запахом пота. Музыка стихла. Немного передохнув, женщины собрались танцевать кадриль. Для этого танца требовалось некоторое умение, поэтому многие отошли в сторонку и сели. Но желающих оказалось немало. Теперь они прыгали ещё безобразней. Габдулла с Мансуром наблюдали за их нелепым кривлянием. Эти женщины, неведомо откуда собравшиеся сюда, прежде не слышавшие о танцах, явно не получали от них удовольствия и усердствовали лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание гостей.

«Кадриль» закончилась. Девушки готовы были танцевать и дальше, но Габдулла с Мансуром, несмотря на настойчивые упрашивания, не соглашались, тогда одна из них сказала:

– А хотите, я спляшу вам нашу, татарскую?

Девушки наперебой стали нахваливать подругу:

– Из Астрахани она, очень ловко пляшет.

Молодые люди согласились посмотреть.

Девушка заказала свою любимую плясовую и попросила музыкантов играть помедленней, но когда те заиграли слишком уж медленно, она сказала:

– Быстрей!

Музыка зазвучала живее. Девушка слушала, реагируя всем существом, потом легко подпрыгивая и притоптывая, пошла по кругу. Зал замер. Плясунья, не отставая от ритма, выделывала ногами затейливые фигуры. Вот она прогнулась назад и, стоя на месте, стала ритмично вздрагивать телом. Габдулла с удивлением наблюдал за ней, а Мансур глядя девушке в глаза, заметил, какой весёлый огонь зажёгся в них. Он видел, сколько радости доставляет ей пляска, и всё больше убеждался, что перед ним прирождённая артистка. Девушка плясала всё уверенней и красивей, глаза её горели, лицо полыхало румянцем, радостная улыбка не сходила с губ. Все, кто был в зале, наблюдали за ней, затаив дыхание, не упуская ни одного движения.

Музыканты начали уставать, они уже не поспевали за плясуньей. Гармонист сдался первым, скрипач взглядом умолял её остановиться. Девушка сделала ещё несколько движений, волчком покружилась на месте и остановилась, как вкопанная. Зал был похож на ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. Мансур с Габдуллой подошли к плясунье и стали благодарить её.

– Ты, как видно, очень любишь плясать, – сказал Мансур.

– Да, я только ради этого и пришла сюда, клянусь Аллахом! Могу не есть, не пить, а не плясать никак не могу! – призналась она.

Другие девушки включились в разговор.

– Она странная какая-то, – сказала одна, – не любит сидеть с гостями, всегда уходит. Ей достаётся за это. Вчера сидела с богатым человеком и влепила ему оплеуху! Уж сколько шуму было из-за этого!

– Если бы ни её пляски, абыстай ни одного дня не стала бы держать, – добавила другая.

Судьба одарённой самим Аллахом артистки, которая не смогла найти для своих выступлений лучшего места, чем публичный дом, произвела на Мансура тяжёлое впечатление. Он дал себе слово во что бы то ни стало забрать её отсюда. Узнал имя девушки, чтобы разыскать, когда вернётся за ней.

Приятели вышли. По дороге Мансур говорил о том, что плясунью непременно следует забрать.

– А что с ней делать? – спросил Габдулла.

Мансур сказал, что хотел бы сделать из неё танцовщицу и собирается поговорить