Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 34

– Что, не она? – спросила служанка. – Тогда я знаю, где надо искать. Это в другом месте. Слышала я, туда недавно поступила новенькая, – сказала она и в миг развеяла иллюзорные надежды Габдуллы.

Он быстро достал из кармана трёшку, протянул служанке и, кивнув Мансуру, пошёл к выходу.

Едва оказавшись за дверью, он почувствовал, как морозный ветерок пахнул в лицо свежестью, наполнил грудь, унося неприятные ощущения. Он задумался о положении девушек, об их незавидной судьбе, страшном будущем. Всё это вызывало множество вопросов:

– Почему пропадает так много женщин – кого сифилис губит, кого чахотка? – обратился он к Мансуру. – Почему они продают свои тела, свою любовь?

Мансур посмотрел на него долгим взгядом, потом ответил:

– Причин очень много. А главная причина проста – им каждый день хочется есть.

Габдуллу такое объяснение не устроило.

– Разве по-другому нельзя прокормить себя? – возразил он. – Почему не идут в служанки? Почему не делают другую работу?

Мансур усмехнулся:

– Идут в служанки. Если не все, то семьдесят процентов из них наверняка были служанками. Дело в том, что служанок совращают баи или байские сынки, а как только у девушек начинает расти живот, хозяйки выгоняют их. После тщетных поисков работы, потеряв надежду выйти замуж, они, смирившись с судьбой, идут в публичные дома. Мол, была не была! Один конец! В заведениях этих их спаивают, чтобы выбить из их памяти времена, когда они были «людьми», чтобы забыли свои мечты и надежды, и не дают выйти из этого состояния. Постепенно они сами начинают тянуться к вину, чтобы заглушить тоску. Время идёт, и вот уже все они становятся на одно лицо и с одинаковой несчастной судьбой.

Слова Мансура о баях и байских сынках задели Габдуллу за живое, напомнив, как он сам обращался с прислугой. Перед его мысленным взором одна за другой возникали пострадавшие по его вине служанки. Они, все такие разные, казалось, говорили одно и то же: «Ты погубил меня, ты! Из-за тебя попала я в публичный дом. Из-за тебя осталась без мужа. Из-за тебя стала торговать собой!»

Габдулла чувствовал себя припёртым к стене, обложенным со всех сторон. Хотелось как-то защитить себя, и он рылся в памяти, искал оправдания, чтобы окончательно не погибнуть в собственных глазах. «Я же действовал с их согласия, – говорил он себе, – а если было согласие, то есть никях, значит, и вины моей нет». Но другой голос говорил: «Собираешься шариатом прикрыть собственную мерзость?!» – «Но ведь не сделай этого я, – пытался он выгородить себя, – сделал бы кто-то другой».

Такой довод показался ему убедительным. Однако успокоил он себя ненадолго, очень быстро возникла досадливая мысль, что в сущности он пытается увернуться, оправдать свою вину. Он был зол на себя, а прежний голос говорил всё громче: «Хочешь сухим выйти из воды? Напрасно стараешься. Как ни крути, а ты – подлец. Ты за свою жизнь натворил столько зла, сгубил столько невинных душ!» Поняв, что обмануть проснувшуюся совесть не удастся, он решил покориться её суду.

Габдулла шёл к другому публичному дому, ругая себя: «Да, да, я подлец, я погубил много невинных…»

В доме царило оживление – слышались звуки гармони, громкие разговоры, по коридору сновали люди – всё говорило о том, что обитатели уже встали. Приятели были рады этому, не придётся подглядывать в щели и потайные глазки. На звуки их шагов вышел молодой человек. Глаза его радостно заблестели.

– Добро пожаловать! – воскликнул он. – Проходите! Куда желаете, в зал или в кабинет?

Видя, что Габдулла с Мансуром идут в зал, он закричал хриплым голосом:

– Девушки! Пришли гости. Фатыма, Шамси, Зухра – все в зал!

Двери разом открылись, из них высунулись девушки. Габдулла с Мансуром, оглядев их, не спеша проследовали в зал.

Было слышно, как суетились в спешке женщины, как хриплый голос подгонял их: «Одевайся, одевайся!» Голоса повторяли: «Габдулла-бай пришёл, Габдулла-бай». Это ранило Габдуллу в самое сердце, лицо его залило краской. «Я виноват, виноват!» – твердил он про себя, глядя на Мансура. Увидев во взоре Мансура мягкую улыбку, как бы говорящую: «Я прощаю тебя, понимаю, как тяжело терпеть муки совести», – он немного успокоился.

Пока они сидели в ожидании, Габдулла высказал Мансуру свои соображения, как им лучше действовать. По этому плану им не следовало говорить, с какой они здесь целью, ни слова про Сагадат, всех девушек угощать пивом, просить, чтобы пели, занять их танцами, пока все до единой не появятся в зале. Девушки появлялись одна за другой и рассаживались по стульям. Габдулла затевал с ними разговоры. Мансур же задумчиво смотрел на девушек, пытаясь по их лицам, глазам, движениям понять, что они чувствуют, о чём думают. Сидевшая неподалёку от него грубая, нескладно скроенная девица с маленькой головой явно попала сюда по собственной глупости, и муки раскаяния не беспокоят её. Чтобы убедиться в верности своей оценки, он хотел было заговорить с ней, но из опасения, что это может как-то осложнить их задачу, раздумал.

Внимание его отвлекла её соседка, белолицая, довольно высокая, стройная блондинка с большими глазами и длинными ресницами. Ему показалось, что в глубине этих глаз скрывается безбрежное море тоски. Под её наигранным безразличием угадывалось недовольство собой и затаившийся в душе страх.

Мансур испытывал не столько жалость, сколько смущение перед блондинкой. Она не догадывается, зачем они здесь, думает, что они такие же, как все, и, конечно же, настроена недружелюбно. Ему захотелось оправдать себя в её глазах, дать ей понять, что ничем не виноват перед ней, что не собирается мучить женщину, жизнь которой и без того горька. Но опять-таки мысль, что это может навредить их задаче, удержала его.

Взгляд его выделил худенькую грустную женщину, в облике которой было что-то, свойственное только матерям. Возможно, у неё несколько детей. Мансуру представилось, что она, больше всего на свете любящая их, сбежала сюда либо от побоев мужа, либо от других мучителей и теперь, раскаиваясь в необдуманном своём шаге, каждый день плачет, скучая по брошенным детям. Из-за своей нерешительности она не может выбраться из этого болота и увязает в нём всё глубже. Было очень жаль её.

В дверях показалась девочка. Поднимаясь на цыпочки, она изо всех сил старалась казаться взрослой. Мансур стал смотреть на детское личико её, на улыбку (так девчушки её возраста радуются кукле),