Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 33

– большой синяк. На полу свернулась клубком другая женщина – растрёпанные волосы, открытые плечи, отброшенные в сторону красные штаны. Рядом вытянулся парень. На столе лежала скрипка, стояли стаканы, бутылки. Приглядевшись внимательней, Габдулла различил на лице женщины рябинки и, поняв, что это не Сагадат, отступил. В это время женщина закашлялась и, проснувшись от собственного кашля, села. На её маленьком лице, в глубоко посаженных глазах обозначилось страдание.

Она кашляла долго, удушливо, и лицо её стало приобретать изжелта-зелёный оттенок. Кашель становился всё настойчивей и мучительней, словно женщина хотела исторгнуть из себя нечто, но никак не могла. Кашель разбудил лежавшую на кровати, и она повернулась к стене. Парень же, не на шутку рассерженный, грязно выругался, хватил кашлявшую кулаком по голове, чтоб та замолчала, и повернулся на другой бок. Больная упала, некоторое время сдерживалась, но потом разразилась ещё более жестоким кашлем. Её иссохшее тело, жёлтая кожа, слёзы, стекавшие обильными потоками по щербатому лицу – всё это вызвало у Габдуллы и Мансура щемящее чувство жалости. Чахоточная больная, которая по всей видимости доживала последние дни, вызвала у Габдуллы грустную мысль о Сагадат: «Вот оно, её будущее». Мысль эта заставляла его страдать.

Служанка вернулась с водой и постучала в дверь. Из неё высунулся молодой мужчина и огляделся по сторонам. Габдулла признал в нём человека, известного своей набожностью: он совершал хадж вместо богатых людей. На днях вдова одного из баев наняла его, и он должен отбыть в святые места. Удивление Габдуллы было так велико, что на время он даже забыл про Сагадат.

Он вспомнил араба, который, получив за хадж немалые деньги, промотал их в казанских публичных домах; турка, прокутившего святые деньги в борделях Истамбула; татарина, который на деньги, полученные на хадж, открыл в Казани магазины. Эти люди болтают по-арабски, по-турецки, морочат людям голову и за проценты служат маклерами у казанских мулл и муэдзинов – у тунеядцев этих. С чалмой на голове наёмные святоши ходят из мечети в мечеть и торгуют верой. А вот Мансур, который носит европейское платье, ведёт образ жизни русской интеллигенции, не бывает в мечети и редко справляет намаз. Кто из них духовнее, чище: Мансур, который пришёл в этот вертеп, чтобы вызволить из беды человека, жестоко за это побитый и тем не менее твёрдый в своих намерениях, готовый жертвовать во имя благородного дела и покоем своим, и счастьем, или этот жалкий святоша, торгующий именем Аллаха и Пророка, тратящий чужие, обманом полученные деньги, чтобы приблизить гибель бедняжек вроде Сагадат?

Уважение Габдуллы к Мансуру и подобным ему людям росло с каждым днём, тогда как наёмные святоши вызывали лишь негодование. Он решил, что отныне порвёт с ними всякие отношения так же, как и с продажными муллами и мнимыми суфиями (святыми). Неприязнь его усилилась, когда служанка со смехом рассказала, как святоша, даже умываясь, бормочет какие-то молитвы.

Двинулись дальше, остановились возле приоткрытой двери. Из комнаты тянуло запахом гноя, там лежала женщина, на бёдрах которой они увидели тряпки, пропитанные кровью и гноем. Мансур сказал, что женщина больна сифилисом. Габдулла стал всматриваться в пожелтевшее лицо с застывшей маской скорби – эти чёрные брови, длинные ресницы показались ему знакомыми.

– Это Фахрия, – сказала служанка, – ты, верно, знаешь её, очень красивая была девушка, и абыстай любила её. Да вот заболела. Хорошо ещё, что абыстай добрая, а то бы давно в больницу свезли.

Габдулла вспомнил, как проводил время с этой девушкой. В мире продажной любви она была некогда знаменитостью, королевой и на мелюзгу смотрела свысока. А теперь больна, гниёт заживо. Габдулле было очень жаль красивую девушку. Хотелось чем-то помочь бедняжке, которая стала жертвой злодеев, погубивших её ради собственного удовольствия. Он выразительно посмотрел на Мансура. Тот проговорил:

– Таких видимо-невидимо, они – проститутки, жертвы невежества, – и пошёл дальше.

Габдулла нехотя поплёлся следом.

Служанка остановилась возле затворённой двери и открыла потайной глазок. Взгляд Габдуллы упал на подоконник, где лежали лекарство и машинка, которой пользуются при инфекционном заболевании для орошения определённого органа. Потом разглядел толстую женщину в неопрятной рубашке. Её обнимал совсем ещё молоденький парнишка, у которого только начали пробиваться усы. Габдулле стало жаль мальчишку, польстившегося на необъятную грудь и рыхлое тело, и он с опаской подумал, что в таком гибельном месте легко подхватить неизлечимую заразу, способную превратить человека в инвалида. «Как же быть, – размышлял он, – как покончить с этим злом и уберечься от болезней?» Габдулла не знал ответа на эти вопросы и при случае решил задать их Мансуру.

Перед ними была комната, дверь которой оказалась прикрытой, но в небольшую щель всё же кое-что можно было разглядеть. В комнате стояли две кровати, на обеих лежали по два человека. Левая пара была совершенно обнажена, на виду было всё, что положено прикрывать. Смотреть на это было противно. Справа, раскинувшись, на спине лежал голый человек с чёрной бородой, одна его рука свешивалась до самого пола. За ним, сжавшись в комочек, притулилась маленькая, худенькая женщина. Она тоже была неприкрыта.

Габдулла с Мансуром не стали задерживаться. Того, что они увидели, было вполне довольно, чтобы обоим стало тяжко. Дальнейший поиск Сагадат они поручили служанке, а сами пошли в зал. Та принялась торопливо сновать от комнаты к комнате.

Вскоре служанка появилась в дверях и поманила Габдуллу пальцем. Этот жест почему-то напугал Габдуллу, ему показалось, что надвигается какое-то непоправимое горе. Прислушиваясь к своему взволнованно бившемуся сердцу, он вышел в коридор.

И чем ближе подходил он к комнате, тем громче говорило в нём чувство вины, будто шёл к человеку, который по его, Габдуллы, свидетельству приговорён к смерти. Ноги подкашивались, его бил озноб.

С большим усилием он заставил себя заглянуть через приоткрытую дверь в комнату. В полумраке разглядел юную пышнотелую девушку, которую обнимал чистенький молодой человек. Габдулла не стал разглядывать парня, а всё внимание направил на девушку. Открытые ноги, полные руки, под белой рубашкой при каждом вздохе спокойно вздымалась и опускалась грудь. Из-за руки парня, обнимавшего её за шею, лица девушки видно не было. Габдулла мучился сомнениями, Сагадат это или кто-то ещё, тяжёлое чувство не оставляло его. Вот он увидел её волосы, брови, редкие ресницы. «Нет, это не Сагадат», – говорил он себе. Но вот девушка пошевелилась, и стало видно лучше. Удлинённая форма её лица подтвердила сомнения Габдуллы. Внезапно к нему пришло большое облегчение и радость, как если бы он провёл много часов в суде, ожидая приговора, и вдруг узнал, что оправдан. Вместо