Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 8

– Ты уверена?

– Зачем мне придумывать такую нелепую ложь? Мы с твоим отцом отлично ладим. Ты сам это прекрасно знаешь. – Ее легкий выпад достиг цели, и Энсон сердито отвернулся. Она словно бы сказала: «Это ко мне идет твой отец со всеми своими заботами, а не к тебе. И это не он настроен против О'Хары, иначе я бы точно об этом знала». Но вслух Оливия произнесла: – К тому же я видела их собственными глазами.

– Ладно, значит, я возьму дело в свои руки. Мне это не по душе, и я хочу все прекратить.

Услышав такое, Оливия чуть-чуть подняла брови, отчего вид у нее стал то ли удивленный, то ли насмешливый… а может, то и другое вместе. С минуту помолчав, она проговорила:

– Я правильно понимаю, что за этим твоим недовольством стоит тетушка Кэсси? – Энсон не ответил, и тогда она продолжила: – Ей, должно быть, приходится очень рано просыпаться, чтобы не пропустить их отъезд. – Опять тишина; чертенок в душе Оливии внезапно заставил ее добавить: – Или же к ней бегают с докладом наши слуги. Сам знаешь, она подобным не брезгует.

Пока Оливия говорила, лицо Энсона постепенно все сильнее вытягивалось. Даже цвет кожи у него поменялся, приобретя в свете викторианской люстры над его макушкой зеленоватый оттенок.

– Оливия, ты не имеешь права говорить в таком тоне о моей тетушке.

– Вот только не надо усугублять. Сам знаешь, я ни капли не преувеличила.

Оливии стало теплее на душе. Она его задела! Наконец-то, после всех этих лет, до него начало доходить, что не такая уж она безответная.

Теперь Энсон выглядел неприятно удивленным. Чуть смягчив тон, он сказал:

– Оливия, я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время.

В голове женщины закружился рой мыслей: «Возможно, он подобреет. Возможно, есть еще в его сердце капелька тепла. Возможно, прямо сейчас он наконец-то станет нежнее, внимательнее, возможно… возможно…»

– Какая-то ты чудная, – произнес он. – И не только я это вижу.

– Не только, – с легкой грустью согласилась Оливия. – Тетя Кэсси тоже. Она всем соседкам рассказала, что я в последнее время отчего-то кажусь несчастной. Наверное, это потому, что я немного утомлена. Я уже забыла, когда отдыхала… от Джека, от тети Кэсси, от твоего отца… и от нее. – Сказав последнее слово, она повела рукой в сторону темного северного крыла большого дома.

Оливия наблюдала за мужем, понимая, что ее шокирующее заявление повергло того в ужас: ведь она собрала воедино все, что не было принято обсуждать в Пентланд-Хаусе, озвучив разом семейные тайны и разрушив иллюзию благополучия.

– Надо иногда говорить о таких вещах, – печально пояснила она. – Когда мы с тобой наедине и никто нас не слышит. Тогда это никому не может навредить. Нельзя вечно делать вид, что этого не существует.

Энсон молчал, отчаянно пытаясь придумать хотя бы какой-то ответ. Наконец он промямлил:

– Ты вечер за вечером играешь в бридж с Сабиной, отцом и миссис Соумс.

– Мне становится легче на сердце. Хоть какое-то разнообразие.

Но он лишь повторил:

– Я не понимаю тебя, – и принялся взволнованно мерить шагами комнату, пока Оливия сидела и ждала, искренне надеясь, что сейчас наконец-то все разрешится. Женщина внезапно почувствовала, что побеждает, и будущая победа опьянила ее: она с самой юности не испытывала ничего подобного; ей хотелось расхохотаться, дико, истерично, глядя прямо на Энсона, тощего и длинного, мечущегося из угла в угол.

Неожиданно он остановился прямо перед ней и сказал:

– Мне не нравится, что ты слишком часто приглашаешь в наш дом миссис Соумс.

И Оливия поняла, что царящее в комнате возбуждение – напряжение между ними – еще сильнее, чем она думала ранее, ибо Энсон сумел заставить себя заговорить о миссис Соумс и об отце, то есть о том, что упоминать запрещалось. И выступил он с открытым забралом по собственной воле.

– Кому это теперь может навредить? Кому какая разница? – спросила она. – Для несчастной увядшей женщины это единственная радость, да и у твоего отца радостей не так уж много.

Энсон с отвращением пробормотал:

– Нелепый роман между… двумя… двумя старыми…

Он не закончил предложение, потому что нужное слово, которое вертелось на языке, не пристало джентльмену адресовать собственному родителю – и особенно Пентланду.

– Ладно, – проговорила Оливия, – допустим, это и правда нелепый роман… Но я не думаю, что он всегда был таким уж нелепым.

– Что ты имеешь в виду? Ты считаешь… – Он замялся, снова подыскивая слова и отбрасывая те, что так и лезли к нему в голову. Было странно наблюдать, как он теряется, сталкиваясь лицом к лицу с действительностью. – Ты пытаешься сказать, – заикался он, – что мой отец когда-либо… – Тут он чуть не задохнулся, но нашел все же в себе силы закончить: – …вел себя бесчестно?

– Энсон… сегодня ночью мне отчего-то хочется быть откровенной… хотя бы раз… один-единственный раз.

– Но вместо этого ты лишь все извращаешь.

– Нет… – Оливия грустно усмехнулась. – Если только ты не имеешь в виду, что в этом доме… в этой комнате… – Она широким жестом белоснежной руки обвела собрание викторианских сувениров, столь дорогих сердцу некогда прочной и могущественной пуританской семьи. – …Правда и искренность выглядят извращением.

Он хотел было зло перебить ее, но она подняла ладонь и продолжила:

– Нет уж, Энсон, я выскажу тебе все начистоту… хочешь ты это слушать или нет. И пускай даже ни к чему хорошему мои слова не приведут… Мне неизвестно, вел себя твой отец или не вел, как ты выразился, бесчестно. Надеюсь, что вел… Надеюсь, они с миссис Соумс действительно были любовниками в те далекие дни, когда любовь для них имела значение… Да… я говорю про любовь телесную… И по-моему, так было бы лучше. Они могли бы найти в ней счастье… хоть ненадолго… вместо того чтобы жить в заколдованном мире, где один день неотличимо похож на другой… Я считаю, твой отец, как никто на этом свете, заслуживает счастья. – Она вздохнула и шепотом добавила: – Так-то вот!

Энсон долго стоял, вперившись глазами в пол… этими своими глупыми круглыми глазками, которых она временами страшно боялась, потому что они удивительно походили на глаза старухи, никогда не покидавшей темное северное крыло и которую другие члены семьи называли «она», словно та навсегда утратила свою личность. Наконец его губы под вислыми усами зашевелились, но заговорил он будто бы сам с собой:

– Понятия не имею, что с тобой случилось.

– Ничего, – отрезала Оливия. – Ничего. Я такая же, как всегда, разве что этой