Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 7

и проверять, все ли в порядке. Повинуясь этому инстинкту, она сразу после отъезда Сабины отправилась в свой обычный тур по особняку, задерживаясь то здесь, то там, чтобы отпустить слуг, позволив им перенести уборку на утро. По дороге она обнаружила, что дверь в гостиную, которая весь вечер была нараспашку, по какой-то причине закрыта.

Эта комната, большая и квадратная, располагалась в самой старой части здания, построенной еще при том Пентланде, что сколотил состояние на оснастке приватиров[7] и грабежах британских купцов. С годами помещение превратилось в подобие музея, наполнившись семейными реликвиями и сувенирами, ибо род Пентландов насчитывал уже три сотни лет – именно столько их миновало с тех пор, как вслед за Майлзом Стендишем и Присциллой Олдон[8] на суровый берег Новой Англии ступил его основатель, мелкий торговец, сбежавший от религиозных преследований на родине. В гостиной нередко собирались все члены семьи: была она обжитой и уютной, и этому уюту ни капли не мешали чудовищные в своей несообразности картины и мебель. Там, в числе прочего, стояли несколько стульев от Шератона и Хэпплуайта[9], красивый старинный стол из красного дерева, обитый плюшем диван, большое кресло-качалка неизвестного происхождения и уродливая бронзовая лампа, преподнесенная мистером Лонгфелло матери Джона Пентланда. На стене висели две отвратительные акварели: одна с видом на Тибр и замок Святого Ангела, другая с итальянской деревенькой, обе писаны мисс Марией Пентланд во время поездки по Италии в 1846 году; под ними расположилось украшенное кисточками кресло, подаренное полковником Хиггинсоном[10]. Также там были камин с белой полкой и размещенным над ней офортом, изображающим подписание Декларации независимости, и полное собрание исторических трудов Вудро Вильсона (дар сенатора Лоджа[11], которого тетушка Кэсси всегда величала «наш дорогой мистер Лодж»). В этой комнате хранились все памятные вещицы, связанные с длительными визитами в Пентланд-Хаус мистера Лоуэлла, и мистера Эмерсона, и генерала Кёртиса[12], и других замечательных уроженцев Новой Англии; Оливия никогда ничего здесь не трогала, оставив все на прежних местах – там же, где обнаружила, когда вошла в особняк в качестве невесты Энсона Пентланда; ну а тем, кто давно привык к семье и гостиной, эта коллекция вовсе не казалась абсурдной или пошлой. Она дышала историей. Переступая порог комнаты, гость мог ожидать, что кто-нибудь обязательно возьмет на себя роль экскурсовода и объявит: «Однажды за этим столом писал мистер Лонгфелло», или: «Это любимый стул сенатора Лоджа». Любая мелочь тут была близка Оливии.

Женщина осторожно отворила дверь и увидела, что лампы все еще горят и – что было весьма странно – за старым столом в окружении обветшавших томов и пожелтевших писем, необходимых для кропотливой работы над книгой «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива», сидит ее муж. Оливия чрезвычайно удивилась этому, зная о его привычке ровно в одиннадцать вечера идти спать даже в такие дни, как сегодняшний. Он ушел с бала за несколько часов до его окончания, но до сих пор не снял смокинг, хотя давно пробило полночь.

Оливия настолько тихо появилась в комнате, что Энсон ее не услышал, и какое-то время она молча наблюдала за ним, будто раздумывая, заговорить или уйти, не потревожив. Мужчина сидел к ней спиной, и на фоне белых стенных панелей отчетливо выделялись его сутулые плечи, худая морщинистая шея и облысевшая макушка. Вдруг, словно почувствовав взгляд жены, он повернулся и посмотрел на нее. Энсон Пентланд казался старше своих сорока девяти лет; вытянутым лошадиным лицом он походил на тетю Кэсси – лицом не то чтобы некрасивым, но осунувшимся и желтоватым, с круглыми глазками цвета голубого фарфора. Увидев Оливию, муж привычно скривил рот, и женщина поняла, что сейчас он начнет жаловаться.

– Ты сегодня допоздна засиделся, – тихо произнесла Оливия, сделав вид, что ничего не замечает.

– Я ждал тебя, нам надо поговорить. Да, у меня к тебе разговор. Задержись на минутку.

Они довольно холодно общались друг с другом, точно никогда, даже в первые годы после рождения детей не были близкими людьми. В его манере ощущалась чопорная и нервозная сухость, весьма причудливая, викторианская, смешанная с робостью. Он был из тех людей, которые предпочитают поступать не так, как правильно, а так, как принято в их кругу.

Первая с самого утра беседа. Обычно они лишь обменивались повторяющимися много лет день за днем фразами. Когда муж предлагал поговорить, Оливия ожидала жалоб на слуг, в основном на Хиггинса, которого Энсон не любил с особым, необъяснимым пылом.

Усталая Оливия села, раздражаясь из-за столь позднего часа, выбранного для высказывания мелочных претензий к прислуге. Отчасти автоматически, отчасти с приятным осознанием, что и сама может позлить его тем, что курит, женщина зажгла сигарету; дожидаясь, пока муж закончит тщательно промокать пресс-папье последнюю страницу, она ощутила необычное желание поспорить, затеять ссору, способную хоть на минуту растревожить унылое болото повседневности и тем самым успокоить ей нервы. Но она тут же одернула себя: «Что это на меня нашло? Неужто я из тех, кому нравится устраивать сцены?»

Энсон – высокий, худой и сутулый – поднялся из-за стола и распрямился, глядя на Оливию блеклыми глазками.

– Я хочу поговорить о Сибилле, – начал он. – Мне стало известно, что каждое утро она отправляется на конную прогулку с этим О'Харой.

– Верно, – спокойно ответила Оливия. – Каждое утро перед завтраком, пока все остальные у себя в комнатах.

Он нахмурился и бесстрастным голосом, с видом сурового достоинства, произнес:

– То есть ты об этом знаешь?

– Они встречаются за пастбищами, у старого карьера, потому что он не хочет приближаться к дому.

– Наверное, понимает, что ему тут не рады.

– Безусловно, причина в этом. И по этой же причине его не было на сегодняшнем вечере, хотя я и приглашала. – Оливия несколько иронично улыбнулась. – Энсон, тебе хорошо известно, что я не испытываю к нему тех же чувств, что и ты.

– Еще бы. Ты редко когда со мной согласна.

– А вот грубить не стоит, – невозмутимо отозвалась жена.

– Похоже, ты очень много об этом знаешь.

– Сибилла все мне рассказывает. По-моему, так гораздо лучше.

Оливия, не сводившая глаз с мужа, была довольна тем, насколько раздражает Энсона ее спокойствие, хотя и немного стыдилась радости, доставляемой ей этой даже не сценой, а сценкой, внезапно скрасившей монотонность жизни. Энсон между тем продолжил:

– Как ты знаешь, ни тетя Кэсси, ни отец этого О'Хару не одобряют.

Оливии впервые показалось, что во тьме мелькнул свет.

– Энсон, твоему отцу тоже все известно. Пару раз он