Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 14

Сквозь затоптанные и забытые слова, ржавчину и пыльные погребения вчерашнего дня мы рождались снова в тысячах жизней и смертей и остались навсегда лишь веществом нашей ущербной плоти, случайными призраками памяти, со всем ее грузом различных больших и маленьких вещей, которые проходили и исчезали мгновенно, но никогда не могли быть забыты; и тех непрошеных и загадочных клочьев и дымов памяти, которые наполняют разум всеми гордыми темными образами любви и смерти.

Дрожание листа на ветке в конце октября, звук шуршащих бумаг, которые ветер разносит на улице, облако, прилетающее и улетающее, и бросающее свою тень в свете апреля. И забытый смех потерянных людей на темных улицах, лицо, которое проехало мимо в другом поезде, и дом, в котором наша хозяйка жила девочкой, бьющиеся языки пламени в холодном углу трущобы, и вздувшаяся шнуром вена на руке старика; пушистое зеленое дерево, рассвет на городской улице в мае месяце; и голос, который резко кричал и молчал ночью, и песня, которую женщина пела, и слово, которое она говорила в сумерках, прежде чем уйти, — память о разрушенной стене, древний пустой облик наполовину разрушенного дома, в котором жила любовь; отметина от кулака молодого человека на ветхой штукатурке, потерянная реликвия, краткая и временная, во всем вечном разнообразии твоей жизни, как безумие, боль и страдания в сердце, что вызвало его, — вот все, что мы взяли у тебя, город с железной грудью. Эти вещи наши, и навеки нами утрачены: вещи теряются, и ломаются на ветру, и, как призраки, уходят, и, как вечная река, текут мимо нас в темноте к морю.

Река — это волна движущейся воды: по ночам она заливает карманы земли. По ночам она пьет странное время, темное время. Ночью река пьет гордые мощные приливы странного темного времени. Ночью река истощает приливы, гордые мощные приливы темных вод времени, которые, с чавканьем и ритмичным движением зубов, с прерывающимся неохотным дыханием, заливает через край поцелуями карманы земли. Осемененные морскими коньками с темными гривами, они приходят.

Они приходят! Корабли зовут! Копыта ночи, кони моря, приходят, укрытые гривами тьмы. И вечно течет река. Глубокая, как приливы времени и памяти, глубокая, как приливы и отливы сна, течет река.

И еще там есть корабли! Разве мы не слышали корабли? (Разве мы не слышали огромные корабли, идущие вниз по реке? Разве мы не слышали огромные корабли, уплывающие в море?)

И звучат большие свистки. Разве мы не слышали свистки, которые звучат там? Разве мы не слышали свистки, которые звучат на реке? (Вспышки ярких судов на воде. Цокот легких копыт на земле.)

И еще там есть время. (Разве мы не слышали странное время, темное время, странное трагическое время? Разве мы не слышали темное время, странное время, темный, движущийся прилив времени, которое течет вниз по реке?)

И по ночам, там в темноте, в спящем молчании земли, разве мы не слышали реку, богатую бессмертную реку, полную собственного странного темного времени?

Полная пульса времени, она течет там, полная пульса всех людей, живущих, спящих, умирающих, проснувшихся; и она будет течь там, полная миллиардов темных и тайных моментов нашей жизни. Она течет там, со всеми надеждами, безумием и страстью нашей молодости; она течет там, и днем и ночью, выпивая соки земли с неутоляемой жадностью, размывая своими приливами землю так же, как размывают ее приливы часы и минуты нашей жизни. Река течет мимо бортов кораблей, пенится вокруг гор мусора на старых причалах, скользит, как время и молчание, мимо подавляющей скалы города, опоясывает каменный островок жизни своими движущимися водами — густыми от отходов земли, темными от наших пятен, тяжелыми от наших отбросов, богатыми, величественными, красивыми и бесконечными, как сама жизнь, как все живое. Она течет мимо нас, мимо нас, мимо нас… к морю!

LIX

Уже наступила поздняя ночь, когда он сошел с поезда в городе, где Джоэль должен был встретиться с ним. После проливного дождя во второй половине дня и бури на закате небо полностью очистилось: громадная луна вспыхнула в безоблачной чаше бездонного неба; после дождя знойная жара городских улиц, дыхание города, похожее на дым из испорченной печи, пропало, и воздух был чист и свеж и на удивление сладок. Огромная земля ждала и до сих пор была неимоверно огромной, и все знали, что она такова.

Мотор на мгновение начал задыхаться с хриплым, металлическим резонансом: из багажного вагона кто-то выбрасывал мешки с почтой и толстые стопки вечерних газет прямо на платформу, кондуктор размахивал фонарем, подавая сигнал, раздавался звон колокола; из мотора вырывались толстые, как рукава, струи пара, потрясающие поршни двигались, как локти, вверх-вниз, не менее потрясающие фланцы на мгновение замирали, из короткой, приземистой воронки с грохотом валили взрывные струи горячего дыма, и поезд катился дальше, сопровождаемый медленным, протестующим скрипом шпал, гулом жестко давящих на рельсы тяжелых вагонов и снова набирал скорость и уезжал по своему маршруту.

И вскоре уже не было поезда, и не было ничего, кроме рельсов, земли, луны, реки, и грандиозного молчания — и завораживающего бессмертного облика ночной Америки. Она была там, она была там всегда, и он всегда знал это, и она находилась там, неподвижная, и было что-то в глубине его души, что он не мог описать и выговорить. Рельсы вели на север в темноту, в свете луны они были как две живые нити из горящего серебра, а между рельсами тяжелый балластный камень был белым, как лунный мрамор, и коричневые деревянные шпалы были смолистые, сухие и совершенно неподвижные.

Блестя рядом с рельсами, низкие берега, засыпанные балластным щебнем, уходили под уклон по краям могучей реки. И там сияла река во всеобъемлющем белом сиянии луны, прохладные воды мягко омывали маленькие бухточки и карманы на берегу, и, когда луна подмигивала с небес, река вспыхивала ярче, чем золото эльфов. А еще дальше, там, где тьма встречалась с водой, свет превращался в миллионы золотых ракушек; он плыл и мерцал миллиардами подмигивающих огней, как косяк сельди в воде. А еще дальше была просто темная, прохладная, текущая тайна бархатного сердца ночи: тихие, беззвучные всплески, прохлада странной, большой, призрачной, непрестанной реки.

Далеко, далеко в темноте, на другом берегу — более чем в паре километров оттуда — река встречалась с полосой земли, но где заканчивалась река или начиналась земля, было трудно сказать. Просто в одном месте темнота была темнее, возможно, просто чуть глубже, интенсивнее темноты ночи — или, может