Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 13

Очаровательная Моника Делавер — красивая, но испорченная дочь одного из самых богатых людей в мире — случайно встречает на вечеринке, что устроил ее отец в своем имении в Монт-Киско в честь ее грядущего вступления в брак с молодым архитектором Хилари Чедестером, друга жениха по имени Гарт Монтгомери, молодого художника, который только что вернулся после года обучения за границей. Девушка очарована, хотя одновременно и несколько напугана его темным страстным лицом, тонкими запястьями с длинными чуткими пальцами художника и чем-то загадочным и насмешливым в его глазах. В момент безумной неосторожности, подстрекаемая уколами ревности (поскольку девушка считает, что Хилари оказывает чрезмерное внимание своей бывшей возлюбленной, некой Рите Девентри), она принимает предложение от Гарта поучаствовать в сумасшедшей ночной поездке на его скоростном автомобиле в его охотничий домик в горах и вернуться до рассвета. Однако, приехав в домик, Гарт хладнокровно объявляет, что в его машине закончился бензин и что он должен пойти за помощью в ближайший город. Теперь, впервые обеспокоенная и думающая о возможном скандале, к которому может привести ее безрассудный поступок, она входит в домик. И вот история продолжается:

…Красные губы Моники изогнулись в улыбке, полной насмешки и обличения. Она скорчила гримаску.

— Вряд ли это то место, которое я бы добровольно выбрала, чтобы провести вечер, дорогой мой, — сказала она. — Но, может быть, это такой последний писк моды в Париже — привозить дам в безлюдные места и потом информировать их, что мы не можем отсюда уехать. C'est comme ça à Paris, hein?[1]

Да, все это похоже на реку Гудзон.

И кроме того и прежде всего, река Гудзон как свет — более чем на все остальное, она похожа на свет: ее прозрачность, цвет, текстура напоминают о волшебном свете, в котором Юджин видел большой город, будучи ребенком; и этот свет делал реку Гудзон просто чудесной.

Свет был золотой, глубокий, полный всеми богатыми золотыми оттенками урожая; свет был золотой, как тело женщин, щедрый, как их конечности; истинный, бездонный, нежный, как их славные глаза; хитросплетенный и невыносимый, как их волосы, невыразимый и сочащийся желанием, как их душистые тела, полные пряностей, их тяжелые, как дыни, груди. Свет был золотой, как утренняя заря, которая светит в комнату через старое античное стекло темно-коричневого цвета. Свет был коричневый, роскошного темно-коричневого оттенка с богатыми золотыми искрами; свет был богатый, коричневый с золотом, как знойный и ликующий аромат молотого кофе. Свет был щедро коричневый, как цвет старых каменных домов на улицах города поутру, коричневый, как манящие ароматы завтрака, которые исходят с нижних этажей в особняках из бурого песчаника, где живут богатые люди. Свет был синий, насыщенный синий, как утро под скалами-фасадами зданий; свет был холодный синий, затуманенный нежной утренней дымкой; свет был синий, текучий синий, как чистые прохладные воды в гавани, ярко окаймленный танцующим утренним золотом, свежий, наполовину гнилой от затхлой речной вони; синий, как сине-черное утреннее ущелье, каньон города; сине-черный, как прохладная утренняя тень, как паром, набитый тысячами маленьких белых глядящих в одну сторону лиц, который двигается прямо к ржавым ветхим сходням.

Свет был янтарно-коричневый в огромных темных комнатах, закрытых ставнями от молодого солнца, где на огромных ореховых кроватях великолепные женщины чувственно и тепло ворочались, устраивая поудобнее свои щедрые, пухлые конечности. Свет был коричнево-золотой, как молотый кофе, как интерьеры домов из ореховой древесины, где жили потомки преуспевших торговцев колониальным товаром; коричнево-золотой, как цвет старых кирпичных зданий, набитых деньгами и сделками; коричнево-золотой, как утро в больших сверкающих барах: темное красное дерево стойки, свежие мокрые пивные краны, запахи лимонной цедры и ангостуры[2]. А вечером свет был полностью золотым в театрах, сиял яркой золотой теплотой и осязаемостью на полных золотистых телах женщин, на плотном красном плюше; и эти богатые, выцветшие, слегка черствые запахи, и золоченые букеты, и амуры, и рога изобилия, и плоть: мощный, тихий, золотой запах всех людей… А в больших ресторанах свет был еще более яркий, более золотой, полный и круглый, как колонны из оникса, как гладкий теплый мрамор, как старое вино в древних темных округлых инкрустированных бутылках, и огромные фигуры обнаженных светловолосых женщин на розово-дымчатых потолках. А потом свет был полный и богатый, золотисто-коричневый, как большие поля осенью; это был полный, текучий золотой свет цвета скошенных полей, бронзово-красных, испещренных толстыми ржавыми золотыми снопами кукурузы, с добавлением огромных красных амбаров и мягкого винного аромата яблок… Да, все это были цвета и оттенки света, определявшие его видение города и реки, когда он был ребенком.

Гордый, жестокий, постоянно меняющийся, эфемерный город, в который мы приехали когда-то, когда наши сердца жили высокими помыслами, наша кровь была страстной и горячей, наш мозг был полон огня: бесконечный меняющийся город, похожий на ртуть, странная цитадель миллионов образов времени… О! Бесконечная река и вечные скалы, населенные разными формами жизни, которые приходят, проходят, меняются невыносимо перед нами… Сюда мы приехали, как каждый молодой человек приезжает, с таким колоссальным безумием и с такой безумной надеждой — на что?

Съесть тебя, ветвь, и корень, и дерево; пожрать тебя, золотой плод силы, и любви, и счастья; потреблять тебя, твои источники, и реки, и вершины, и хребты, до самых твоих железных корней; похоронить в нашей плоти навсегда огромное существо твоих истоптанных миллиардами ног тротуаров, невыносимую паутину и память о миллионах темных видений времени.

И что осталось теперь от всего нашего безумия, голода и желания? Что же ты дал, невероятный мираж всех наших миллионов сверкающих надежд, тем, кто хотел обладать тобой полностью вплоть до твоей конечной сути, твоих окончательных источников, от которых ты черпаешь силу, страсть и невинность юности?

Что мы взяли от твоей разнообразной и призрачной формы времени? Что мы запомнили из твоих миллионов образов, миллиардов переплетений случаев и чисел, бессмысленной ярости твоих незапамятных дней, жестокого изумления тысяч твоих улиц и тротуаров? Что мы видели и что могли считать своим навсегда?

Гигантский город, мы ничего не взяли — ни горсти твоей попранной пыли, мы не оставили никаких изображений на твоей железной груди, не оставили даже отпечатка каблука на каменном сердце твоих тротуаров. Владение всеми вещами, даже воздухом, которым мы дышали, было недоступно нам, и река жизни и времени всегда текла вне досягаемости наших рук, и мы не получили ничего для утоления нашего голода и желания, кроме каких-то гордых и дрожащих моментов, одного за другим.