Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 12

Их тела, казалось, источают и наполняют воздух лихорадочным электрическим напряжением, тысячи их голосов, сплетенных в единый шум, становились почти истерически высокими; как тут вдруг не вспомнить тихий журчащий гул голосов в театре двадцать лет тому назад, похожий на некое гламурное заклинание очарования и счастья, характерный даже для выступления на один вечер какой-нибудь путешествующей труппы в маленьком городке. И вспомнив это, вы сразу остро чувствовали, что что-то старое и приятное ушло из жизни и что-то диссонирующее, болезненное, нездоровое изменило ритм жизни человека, распространило некую ядовитую инфекцию во все жизненные соки.

И было видно, вернее, сильно чувствовалось во всех этих модных и светских мужчинах большого города что-то измученное, тщедушное, бесплодное, ужасно усталое, как будто их жизненная энергия была истощена каким-то неестественным способом, как будто они были опустошены, иссякли, лишены сил и могли теперь продолжать жить только благодаря механическому движению, сухой электрической энергии, которая подгоняла их в темпе бешеной жизни города и которая не отпускала их, пока не сожгла до состояния сухой и пустой серой оболочки.

На контрасте с ними еще более удивительна была яркая красота женщин. Различия, которые отличали женщин от мужчин, были во всем: в цветах, в бархатистой текстуре кожи, в сверкающих глазах, алых губках, сладострастных соблазнительных телах, общем здоровом и светящемся виде и гибкости фигуры… И настолько они были велики, что напоминали о кое-каких видах насекомых, чьи самки чудесно и смертельно превосходят по силе и красоте своих серых унылых самцов и в конечном итоге просто пожирают их. И все же даже в лицах и фигурах этих милых женщин было также очевидно нечто нездоровое и увечное, нечто тяжелое, тупое и металлическое: можно было заметить, что общий тон всех этих перемешанных между собой голосов был скорее женский, а не мужской и что женские голоса были еще более напористыми, высокомерными и непреклонными в своей обнаженной пронзительности, чем голоса мужчин.

На самом деле, даже когда Юджин и Джоэль стояли в одном углу вестибюля, исследуя ключевые пульсации этой блестящей мизансцены, где-то рядом послышался голос женщины, полный высокомерной, догматической уверенности, которая, как бы ни был мягок этот голос, мгновенно отрицала отказ и не оставляла места для разногласий:

— О, да! Я думаю, что она очень милая, и очень умная, и очень, очень забавная. Танцы отвратительны, и они просто не знают, как нормально обучить хор. Что касается песен, я думаю, песенка о шляпах королевы Марии была ужасно смешной; остальные так себе, ничего. Конечно, декорации просто гнуснейшие… Ну а чего же вы хотели? Этот человек, который поет песню вместе с ней, довольно хорош, а другой, ужасный маленький кокни, это просто мерзость! Где они вообще берут этих людей, так или иначе?.. Нет! Нет! — резко и высокомерно заявила здесь девушка, когда один из мужчин попробовал было вставить мягким, тихим, извиняющимся голосом какую-то свою ремарку. — Я не согласна с вами! Я абсолютно не согласна с вами: вы абсолютно неправы! Сцена с воспитательницей явно лучшая во всем шоу! А вот сцена в ресторане очень скучная, и очень дешевая, и кошмарно, кошмарно вульгарная! И это очень глупо с вашей стороны не видеть таких простых вещей!

С истинно женской скромностью вывалив на спутников эти толерантные и щедрые наблюдения, леди повернулась, увидела Джоэля и мгновенно обратилась к нему, говоря с ним тем же самым наглым и уверенным тоном, который она использовала раньше, и выпаливая слова сквозь зубы, почти совсем, казалось, не двигая губами, когда она говорила.

— Джоэль! — воскликнула она. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь?.. Я думала, ты проводишь время в Райнкилле или в Мэне?.. А где твоя мать? Она тоже приехала?.. Нет? — Плохо, плохо! — резко сказала девушка. — Я так хочу увидеть ее… Да, я буду в Ньюпорте через уик-энд после этого… Да, да, — продолжила она жестким металлическим голосом. — …С Алисой Мортимер… Не знаешь, она поедет? О, хорошо; значит, я увижу ее! Боже мой, нет!.. Конечно, мы здесь не останемся… Мы просто приехали, чтобы увидеть шоу… Нет, нет… Я живу в Сэндс-Пойнт, Джерри — в Саутгемптоне… О, мой бог, нет! Все лето в этой чертовой дыре! Ты сошел с ума! Да, как поживаете? — отрывисто и жестко сказала она, бросая холодный взгляд и коротко кивнув в сторону Юджина, когда Джоэль прошептал его имя, и мгновенно перестала обращать на него внимание. — Но ты серьезно хочешь провести целое лето здесь?.. На самом деле, да? Но, милый мой, что, во имя всего святого, сподвигло тебя на такую идиотскую мысль?.. О! Ясно! — отрезала она холодно. — Живопись, да…

Но тут зазвенел театральный звонок, и через несколько стандартных слов прощания они вернулись на свои места.

LVIII

Река Гудзон несет свою воду в гавань. А гавань потом несет свою воду в открытое море. Реки, они такие: текут вечно.

Река Гудзон медленно пьет воду из материковых мелких рек; она как огромный чан с густым пурпурным вином. Река Гудзон как глубокий багрянец вечерней зари; как вспышки цвета на склонах гор Палисейд, эхо эльфов, как работы старых голландских мастеров и как Хеллоуин. Она как Призрачный Всадник, костер из разбросанных сучьев, безумные ветры, созревший сидр и огромные костры фермеров зимой.

Река Гудзон, как старый добрый октябрь; как краснокожие индейцы в их старых типи; как длинные трубки, набитые старым табаком; как прохладные глубины и богатства; как мерцание жидкой зелени в летние дни.

Река Гудзон впитывает в себя гром скоростных поездов и разбрасывает горсти потерянного эха в горах. Она как «ау» заблудившихся в горах людей; как деревенский мальчишка, который приезжает в город, и душа его полна восторгом и радостью. Она как запах зеленого плюша и белоснежного белья в пульмановских вагонах; как ребенок на верхней полке купе и красивая женщина на нижней, которая медленно ворочается, двигая красивыми бедрами по накрахмаленной простыне; она — волшебная река. Она как переезд в большой город, чтобы заработать деньги, чтобы найти славу, известность и любовь, и жизнь более удачливую и счастливую, чем раньше. Она как потомки голландских поселенцев в Нью-Йорке и начало осени; она как богатые люди, и прибрежные жители, и Вандербильты, и Асторы, и Рузвельты: она как Роберт У. Чамберс и светские персоны; она как младшее поколение, и Хилари, и Моника, и Гарт;