Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 4

Митька дневал и ночевал у Мишки, каждый раз ожидая, что тот скажет какую-то новость, неизвестную не только ему, но и отцу.

Но Мишка знал не больше Митьки, поэтому говорить было особо не о чём, и домой возвращался ещё более расстроенный, чем уходил.

Правда, и у него появилась новость. Он шёл от Мишки и нос к носу столкнулся с Людкой. Она была не одна, а шла рядом с парнем. Шла, как говорится, впритирку. Увидев брата, шарахнулась в сторону и быстро пошла вперёд. Парень посмотрел на Митьку сверху вниз и поспешил за Людкой.

У Митьки возникло непреодолимое желание рассказать всё отцу и матери про парня и Людку и этим отомстить сестре. Он поспешил домой, даже не поспешил, а помчался.

Разорвавшаяся у Филипповского магазина бомба не сильно напугала Митьку, грохотом ударила по ушам, спрессованным воздухом стебанула по лицу. А лошадь, стоявшая у магазина, рванулась вперёд. Но осколок попал ей в шею. Она замерла, дёрнулась, словно хотела убежать от нестерпимой боли, качнулась, упала, придавив оглоблю, несколько раз проскребла подковами по булыжникам мостовой и затихла. Кровь из раны стекала по её шее, собиралась в ложбинках между камнями, как будто это не кровь, а вода после дождя.

Не погибшая лошадь, не взрыв, а кровь напугала Митьку. И он примчался домой белей полотна, и первое, что смог сказать встревоженной его видом матери:

– Там лошадь бомбой убило.

Мать прижала его к себе и, поглаживая голову, подумала, что это первая смерть, с которой он столкнулся. И сколько ещё такого насмотрится. Поэтому, подталкивая его в комнату, сказала:

– Иди полежи, легче будет.

Митька лёг и не заметил, как заснул. А она села на табурет, подперев голову рукой, провалилась в небытие и там, в этом неведомом, словно сбросила налипшие на неё переживания, очнулась, встала и пошла за дровами. Но мысль о том, что бомбой убило лошадь, пугала её, а ведь могут попасть и в дом, в неё, в детей, и от этого стало не по себе.

7

Первая бомбардировка Тулы случилась ещё в августе 1941 года. Её целью были подъездные пути Московского вокзала, но зенитчики отпугнули немцев. Те покружились, покружились и улетели несолоно хлебавши. С того дня налёты случались часто, но заводы почему-то не бомбили. Видно, у немцев на них были свои, особенные, планы.

По городу ввели светомаскировку. И всю ночь милицейские патрули смотрели в темноту окон и, убедившись, что всё в порядке, шли дальше.

27 октября немцы были совсем близко от Тулы. Людку мать послала за хлебом в Филипповский магазин. Очередь, прижимаясь к домам, тянулась змеёй от магазина по улице вниз. Людка встала в хвост и с сожалением подумала, что стоять придётся до самого вечера, а то и до ночи, отпускали медленно. Хлеб кончился, магазин закрыли. Люди, стоя в недоумении, переговаривались между собой, не зная, то ли уходить, то ли подождать, может, подвезут, кто знает, время такое – военное.

Людка осталась ждать, думая, что, если вернётся домой без хлеба, а его вдруг подвезут, мать узнает, обязательно узнает, ворчать будет неделю, а то и две, непрерывно повторяя:

– Избаловалась, лишней минутки постоять тяжело.

И, помолчав, добавит, обязательно добавит:

– Барыня!

Но Людка зря простояла, хлеб так и не подвезли. А хорошо было бы отломить кусочек тёплой, влажноватой, вкусно пахнущей корочки и по дороге домой жевать и наслаждаться. Но не получилось. Очередь разошлась. Людка, оглядев опустевшую улицу, тоже пошла домой.

Мать посмотрела на дочь и спросила:

– Что так долго?

– Ждала, ждала, а хлеб не привезли, – словно извиняясь, сокрушённо сказала Людка.

Мать махнула рукой, успокаивая дочь, решила:

– Ладно. Мука есть, утром оладушек испеку.

Людка разулась и нырнула за занавеску.

Митька, тоже большой любитель тёплой ржаной корочки, ждал, когда Людка вернётся и, пока мать крутится у плиты, он успеет отщипнуть ещё тёплую корочку и на диване в темноте насладиться, откусывая маленькие кусочки. Он ещё не понимал, что две или три недели назад отсутствие хлеба показалось бы странным, а в последние дни это случалось часто.

8

Отец вернулся поздно, поковырял вилкой ужин, есть почти не стал. Жена молчала, понимая, что все эти переживания и бесконечная работа высасывают и душевные, и физические силы до последней капли. Хотелось успокоить, посочувствовать ему. Но он человек такой – больно, а терпит. Всё в себе, всё в себе. И себя не жалеет, и от других жалости не ждёт.

Утром, после ухода отца, прибежала соседка и запыхавшимся голосом сообщила новость.

– Всем… – Замолчала, и, отдышавшись, продолжила: – всем сказано идти в соседний колхоз и набрать картошки, моркови, лука. И всё бесплатно. Кто сколько хочет.

Собрались мигом. Втроём, впереди чуть ли не бегом Митька с тележкой с лежащими кучей мешками, мать с Людкой торопились за ним.

На полях копошился народ. Все спешили, словно боясь, что придёт какой-нибудь начальник и запретит. Долго набирали и втроём, тужась, погрузили мешки. Мужиков рядом не было, а то бы помогли. Только женщины и дети.

Обратно не торопились. Мешок лука, мешок моркови и три мешка капусты. С этим уже не побегаешь. И как ни старался Митька, как ни упирались Людка и мать, тележка, постукивая железными ободами о булыжники мостовой, ползла медленно.

Дома отдышались, перебрали, спустили всё в подвал и сели пить чай. Мать, подперев кулаком щёку, улыбалась, нежданный прибыток поднял настроение. Даже если будет всё плохо, зиму переживут, а там видно будет.

9

Долго от дома к дому ходил участковый и, заглядывая людям в глаза и видя в них горечь, говорил, опуская голову:

– Если есть куда, уезжайте.

Мать покивала головой, как бы соглашаясь с ним. Стоявший рядом Митька смотрел то на участкового, то на мать, хотел что-то спросить, но участковый, не прощаясь, пошёл к следующему дому. Ему бы и самому поговорить по-человечески с людьми и хоть на немного за разговором ослабить ту боль, которая давно, без перерыва, уже много недель точила его сердце.

Жители, не захотевшие уехать, в страшном напряжении сидели по домам. Ждали и боялись, что бомбы могут упасть и на них. Едва начинало грохотать, выбегали из домов и прятались в щели[1].

Вот и сегодня завыла сирена, выскочили на улицу и бросились к спасительному окопу.