Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 5

Бомба рванула рядом с домом, и земля в спасительном окопе вздрогнула. И Митькино сердце тоже вздрогнуло. Со страхом посмотрел на Людку, та сидела зажмурившись. Мать, глядя на него и на Людку, не переставая, крестилась, скороговоркой повторяя:

– Спаси господи! Спаси господи!

В другой раз Митька бы посмеялся над этим, но не сейчас.

Самолёты улетели. Митька вылез, побежал посмотреть, куда упала бомба, чтобы потом рассказать Мишке. Воронка, больше похожая на вырытую кем-то яму, поблёскивая свежей красноватой глиной, ещё дымилась, как жерло потухшего вулкана. Ничего в ней не было интересного, чтобы рассказать Мишке.

Отец вернулся с завода смурной. Митьке не терпелось рассказать ему про бомбёжку и воронку. Но только он начал, отец отмахнулся, поскрёб ногтями шею и сказал, казалось, самому себе:

– Живы, и слава богу.

Сын хотел ещё что-то сказать, но долго не решался. Пока поужинали, пока Митька нехотя пошёл в комнату, а Людка за занавеску, отец молчал. Долго собирался с мыслями, боясь, что жена сейчас запричитает и дети подскочат и будет кавардак и тарарам.

Поднялся и сказал, погладив жену по голове и глядя ей в глаза:

– Ухожу в ополчение.

Она замерла и, приложив ладонь ко лбу, тихо заплакала. Отец обнял, прижал к себе и прошептал:

– Ну, хватит, хватит, а то дети расстроятся.

Мать отошла, села, взяла со стола тарелку и, не переставая плакать, стала зачем-то её вытирать. Хотелось, чтобы муж подошёл, обнял, сказал ещё что-нибудь и этим успокоил её. Но он постоял, словно раздумывая о чём-то, и пошёл спать.

10

Всю ночь не спала, прислушиваясь к дыханию мужа. Ей стало казаться, что утром он не проснётся. И от этих мыслей было страшно. Тихо, чтобы не разбудить мужа, заплакала. Успокоилась под утро, но так и не заснула.

Встала и пошла собирать мужу с собой. Картошка в мундире, пара луковиц, солёный огурчик, хлеб, соль в спичечном коробке. Отсыпала чайной заварки в кулёчек и туда же положила кусочек сахара. Всё, перепаковав газетой, сложила в рюкзак. Взвесила в руке, решила, что не тяжело, поставила у входной двери. Села у печки и стала ждать, когда все проснутся.

Долго думала, что бы ещё ему с собой положить, но голова после бессонной ночи как чугунная.

Первым проснулся Митька, протирая глаза кулаками, вышел на кухню и, увидев мать, спросил:

– Отец ушёл?

– Спит ещё.

Но она ошиблась. Скрипнула дверь, отец подошёл к умывальнику и долго полоскал лицо, разгоняя сон.

Попили чаю и стали одеваться. Митька хотел пойти в фуражке, но мать сказала:

– Не лето, хватит форсить.

Пришлось надеть зимнюю шапку. Одно успокаивало, что и отец в шапке.

Шарф брать отец не хотел, но мать настояла, сказав:

– Надень, надень, а то горло простудишь. Это не в цеху, на улице целый день.

Он мог и отмахнуться, но сегодня спорить не стал и послушно обмотал шею шарфом.

11

Митьке сначала показалось, что народ собрался и идёт на ноябрьскую демонстрацию. Только винтовки за плечами и телогрейки вместо пальто, говорили о другом.

Шёл рядом с отцом, заглядывая за спину, рассматривая винтовку, «мосинку» и СВТ узнал бы сразу. А эта, не похожая ни на ту ни на другую, вызывала жгучий интерес. Можно спросить у отца, но за чрезмерное любопытство можно и по затылку схлопотать.

Отец, то и дело поправляя ремень винтовки, смотрел вперёд. Митька шёл и молчал, хотелось, чтобы отец посмотрел на него, погладил по голове и сказал что-нибудь весёлое. Но тот шагал строем, словно забыл о его существовании.

Мать шла следом за сыном. Ей хотелось подержать мужа за руку, погладить его по спине, но что-то мешало ей. Только изредка смахивала слёзы и, приопуская голову, смотрела на истёртую шапку сына, продолжая идти.

Митька оглянулся и увидел Людку. Та шла со своим парнем и не улыбалась. Митька дёрнул мать за рукав и показал пальцем. Мать оглянулась и, дотронувшись до плеча мужа, кивнула в сторону Людки. Отец посмотрел на дочь, на жену, а Митьке строго сказал:

– Не на гулянку же провожает, на войну.

И Митька после этих слов понял свою неправоту по отношению к сестре, хотел бежать к ней, но мать, взяв его за руку, крепко держала. Он ещё, оглядываясь, сделал несколько шагов и забыл про Людку.

Навстречу чуть ли не бегом спешил их участковый. Вдруг остановился, вытянулся и, приложив пальцы к виску, улыбнулся. Ополченцы, проходя мимо, в ответ улыбались, а отец помахал приветственно рукой. Участковый, пропустив колонну, щёлкнул каблуками, повернулся и заспешил по своим делам.

Дошли быстро. Рогожинский посёлок, считай, рядом. Остановились. Лицо отца разгладилось, обнял мать, погладил по голове Митьку и, отстранившись, сказал, махнув рукой:

– Ступайте, нечего вам тут делать.

Митьке хотелось ещё побыть, погулять между ополченцами и, если дадут, подержать винтовку и прицелиться.

Но мать, взяв его за руку, дёрнула и повела за собой.

Людка была дома, глаза красные, лицо поникшее. Мать ничего не сказала, а Митька хитро улыбнулся. В другой бы раз сестра взъелась на него, но сейчас промолчала. Ушла за занавеску и затихла.

Ночью со стороны Косой горы загрохотало. Митька подскочил и, отодвинув одеяло, висевшее для светомаскировки, прильнул к окну.

Опрокинув в темноте табуретку, вошла мать. Оттащив от окна Митьку, хотела сказать: «Спать ложись», – но подумала: «Какой сейчас сон…» А вслух сказала:

– Ложись.

Митька послушно лёг и даже закрыл глаза, но не спалось. Осторожно, чтобы не наткнуться на табуретки, Людка тоже вошла в комнату и, разглядев мать в проёме окна, спросила:

– Что так грохочет?

– Не знаю. На Косой горе бабахает. – Помолчала и добавила: – На Рогожке тихо.

И сказанное дочери порадовало её. Значит, муж отдыхает или бодрствует, но живой.

Это понимание, что всего того, чего боялась все эти дни, ещё не случилось, успокоило её. С Косой горы грохотало долго, в обед всё затихло.

Спокойствие длилось недолго: ведь от Косой горы до Рогожки совсем близко.

12

Но пока сердце, успокоенное тишиной, не заболело от ожидания плохих вестей, поставила на примус кастрюлю, села рядом и стала ждать, когда щи согреются. Долго ждать не пришлось, подумала и потихоньку разбудила Митьку. Ему не хотелось вставать, тем более в школу не надо. Но она тихо, чтоб не растормошить Людку, шепнула ему:

– Я щец согрела. Иди отнеси отцу.

Уговаривать Митьку не надо. Он уже представил, что пока отец будет есть, даст ему подержать винтовку, а может, и пострелять из неё в немцев.