Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф Страница 13

– Здесь я венчался с твоей матерью, – заговорил Давид Шпрюнгли, – мне было тридцать шесть.

– Отчего ты так поздно женился? – Рудольф опустился на скамейку подле Лягушачьего фонтана.

Отец замялся в нерешительности. Наконец, сел на край скамьи, не облокачиваясь. Не привык Шпрюнгли старший отдыхать, ни на минуту не мог просто откинуться на спинку и расслабиться.

– Твоя мать мне вторая жена.

Рудольф ничего об этом не знал.

– А что стало с первой?

– Не могла родить детей и сама же более всего от этого терзалась.

– А потом?

– Умерла. Молодой еще.

– А до того? – настаивал Рудольф. – В Андельфингене. Отчего ты ушел оттуда?

Давид Шпрюнгли опустил голову и засунул руки в карманы. И стал рассказывать о том времени, когда он был маленьким, там, далеко, в Андельфингене.

1784 – пятьдесят лет назад

Давид

Стоило закрыть глаза – все одно и то же: мать лежит в соседней комнате, справа и слева у головы ее стоят две толстые белые свечи. Скорей открыть глаза и уставиться в темноту каморки.

Когда они вошли в ту комнату, где лежала мать, Маргрит схватила мать за руку и потянула к себе.

– Это не наша мама, – зашептала девочка, – она только похожа на нашу маму.

А Давид кивал. Вроде мать, а вроде и нет – то так, то эдак, не поймешь. Но ему восемь, тремя годами старше сестры, он-то соображал: нет больше матери, и то, что тут лежит, что от нее осталось, с черными четками в пальцах, – это уже не мать. Это кто-то другой. И этот другой никогда больше не приласкает своих детей, не споет им колыбельную и не расскажет сказку. Не сварит каши, не умоет лицо холодной водой, когда они вернутся домой, наигравшись. Маргрит не хотела оставаться в холодной комнате с этой чужой женщиной, и детей увели. Соседка принесла супа, поели, и Маргрит весь вечер играла с куклой: кормила, пеленала, укладывала спать в колыбель – деревянный ящик, выложенный соломой – и укрывала лоскутком от лошадиной попоны. Плакать не плакала, только уснуть долго не могла. Лежала рядом с братом в узкой кровати и прижималась к нему холодными ногами. Да и пусть. Давид лежал тихо-тихо и старался не думать, что же теперь будет с ним и с сестрой. Бог его знает, что будет. С тем и уснул.

Утром соседка просунула голову в дверь и крикнула:

– Одевайтесь, в девять похороны.

Маргрит надела платьице с розовыми розами и передник, как и всякий день. Не пойдет, заявила соседка, нет ли воскресного наряда, чего-нибудь черного или темного? Тут Маргрит заплакала первый раз: не дают надеть любимое платье!

Погребение прошло быстро, и слава богу. Беспрестанно моросил дождь, могильщики бранились: копать сырую глинистую землю было тяжело. Поминок и вовсе решили не устраивать, соседи решили не тратить почем зря сиротские денежки, а прочих родственников не было. Отца похоронили уже давно. И вот они остались в доме одни. Маргрит играла с куклой, Давид разогревал суп и резал хлеб, что оставили соседи.

В другой день на двор пожаловал какой-то важный господин. Давид распознал его по экипажу и белой косе, что свисала у господина с затылка. Соседи низко кланялись приезжему и шептали Давиду: это, мол, господин ландфогт Лафатер из замка в Андельфингене. Фогт объявил Давиду, что сегодня произведет осмотр имущества, оставшегося от родителей, а на следующий день имущество будет продано с молотка. Давид переспросил, что это значит, и ему объяснили: имущество распродается, и любой сосед, ближний или дальний, может предложить свою цену, и кто больше предложит – тот и забирает.

На следующее утро на их ферме толпилась вся деревня, и даже из соседних деревень приехали к назначенному часу. Ландфогт опустил тяжелую руку на плечо Давида и объяснил, что нынче «все движимое и недвижимое имущество» родителей будет обращено в деньги. Давид тогда услышал эти слова в первый раз в своей жизни и уж до самого конца своего не забудет. Потому как теперь распродавали все, чем когда-либо владели родители, а если все распродать, то что же оставалось им с сестрой? Куда им податься, где жить, если больше нет дома? Выручку от всего распроданного имущества ландфогт назвал «сиротским капиталом». А они с Маргрит теперь – сироты, ведь родителей больше нет.

Недвижимостью был жилой дом с небольшим сараем, несколько небольших, так себе, лугов, полей и виноградник – гордость его матери. Мать более всего любила возделывать именно его, соседи восхищались ее мастерством и часто обращались к ней за советом. За виноградник дали хорошую цену, поля и луга поделили, и один молодой фермер из соседнего села купил дом, сарай и часть домашнего имущества. Ландфогт первым делом выставил на продажу супружескую кровать родителей: «двуспальную кровать с покрывалом и соломенным матрасом и двумя льняными простынями». Потом продали детскую кроватку, в которой они с сестрой спали прошлой ночью и все годы до этого.

«Односпальная», с постельным бельем. Даже на нижнее белье матери нашлась покупательница. Детям осталось только то, что на них было надето, и Давид еще подумал, как хорошо, что Грили надела свое любимое розовое платье, в тот день ей никто не запретил. Она крепко прижимала к себе куклу, как будто боялась, что ландфогт и игрушку ее продаст с молотка.

Две вещи завещала им мать последней волей, и достопочтенный господин Лафатер сохранил их для сироток. Маргрит унаследовала Новый Завет, что всегда лежал у матери на ночном столике. Сестра любила водить пальцами по красной кожаной обложке, по золотому обрезу и серебряным металлическим углам переплета. Затем она открывала замок и осторожно перебирала пальцем тонкие страницы.

– Даст бог, вы двое когда-нибудь сможете прочитать эту книгу, – однажды сказала мать.

Сама она никогда ни читать, ни писать не умела.

А еще ландфогт Лафатер достал из кармана сюртука пару почти белых перчаток и протянул их Давиду.

– Мальчику, – объявил чиновник, и Давид молча принял перчатки.

Они были тяжелее, чем казались на вид, кожаные, очевидно, совсем не ношенные. Кому их такие было носить, подумал Давид, да и куда? Он знал лишь одного человека в белых перчатках, это был почтальон, привозивший почту из Винтертура в Андельфинген. Загорелый, бородатый мужчина в красном жилете ловко управлял своими рысаками, сидя высоко на кóзлах. Давиду казалось, будто форма у почтальона – прямиком из сказки. Кроме белых перчаток он носил черную шляпу с серебряной лентой и накрахмаленную сорочку с галстуком. Когда дилижанс въезжал во