Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф Страница 14

Выручка от аукциона составила 334 гульдена, 31 шиллинг и 6 геллеров. Опекуном над двумя сиротами ландфогт назначил казначея Конрада Брайтера, одного из своих чиновников. Давид попал в приемную семью в Андельфингене, где каждое утро доил коров и убирал коровник. Днем он с батраками работал в поле. Маргрит поселили в семью в соседней деревне. Куклу привязали веревкой к поясу, пусть сиротке не будет так одиноко.

По воскресеньям, после мессы, Давиду разрешалось навестить сестру. Почти два часа пути, но если везло, его подбрасывал кто-нибудь на повозке. У Маргрит часто были синяки на руках и ссадины на ногах. Сестра говорила, будто она упала, кто-нибудь из детей толкнул ее во время игры или корова пнула. Только вот для ссадин на скулах и синяках на щеках не нашлось никаких убедительных отговорок. Давид побежал к опекуну, все рассказал. Тот поговорил с приемными родителями, они все отрицали. Маргрит, утверждали они, такой мечтательный и неуклюжий ребенок, то и дело падает. И ничего не изменилось, лучше не стало.

Ежемесячное пособие на обоих детей выплачивалось из их имущества. Когда Давид стал совершеннолетним и был призван в армию, его сиротское состояние все еще составляло сорок четыре гульдена. Этого как раз хватило на военную форму и необходимое снаряжение.

1833

Рудольф

– Отслужил в армии и перебрался в Цюрих, тут и поступил в первую мою кондитерскую, начал работать за еду и кров да немного карманных денег, – рассказывал Давид Шпрюнгли своему сыну.

– А что стало с Маргрит? – спросил Рудольф. – Отчего я никогда о ней не слыхал?

– Вышла замуж там, в Андельфингене, ей было семнадцать.

– А потом? Почему мы никогда ее не навещали?

– Они с мужем были бедны и уехали потом в Америку. – Отец оглядел площадь перед церковью Проповедников, дети гоняли мяч из цветных лоскутков.

– Ты потом о ней слыхал что-нибудь?

Отец кивнул:

– Один раз пришло письмо, она писала, как они переплыли океан, загнанные в корабельный трюм, на места третьего класса. Писала, что они собирались открыть магазин в Балтиморе. Муж у нее был кузнец.

– А потом?

– Писем больше не было.

– Стало быть, ты не знаешь, как они там устроились в Америке или, может, вернулись? Да жива ли она вообще?

Отец покачал головой:

– Видать, не слишком-то устроились. Иначе она написала бы или объявилась бы здесь снова. Кому в Америке везет, когда-нибудь возвращаются. Богатством похвастаться. А кому не везет – о тех уж никто более и не слышит.

Домой в переулок Маркт-гассе возвращались молча.

Каждый думал о своем.

– Поглядим, как там наше слоеное тесто, остыло ли, – заговорил отец, когда вернулись в пекарню.

– А тебя кто учил готовить слоеное тесто? – поинтересовался Рудольф.

– Один мастер слоеных пирогов, был тут один подмастерье у нас, странствовал, на пару недель задержался.

– А почему ты никогда не печешь пирогов из слоеного теста? – опять спросил сын.

– Угадай с трех раз. Сам же видел, как это хлопотно, сколько возни. Времени нет на это. Халтурить нельзя, а подмастерья станут халтурить, знаю я их. Еще не хватало, чтобы покупатели жаловались.

Он еще раз раскатал тесто скалкой и снова свернул. Рудольф старался запомнить каждый шаг, халтурить он не собирался.

– Куда собираешься странствовать? – вспомнил отец.

– Хотелось бы на Женевское озеро.

– К французам? – Отец покачал головой. – Меня туда калачом не заманишь.

– Отчего же?

– Прежде бытовало правило: подмастерья должны оставаться в землях своей веры.

– Мне не мешает, что у людей другая вера, – возразил сын.

– И другой язык к тому же, – напомнил отец.

– Выучу, – отвечал Рудольф.

Аптекарь сказал, если ты культурный человек, ты просто обязан знать другой язык.

Мать позвала ужинать.

– Слоеное тесто еще не готово! – запротестовал Рудольф.

– Пусть постоит ночь, – успокоил отец, вытер руки фартуком и пошел к столу.

За ужином на лице у Давида Шпрюнгли было привычное недовольное выражение.

– Чем занимались весь день? – поинтересовалась мать.

– Слоеным тестом, – отрезал отец, хлебая суп.

Мать убирала со стола, тихо звеня посудой. Отец дремал на кушетке. Рудольф листал свою тетрадку с рецептами. За три года он заполнил ее почти всю. Осталось внести слоеное тесто на последние страницы, пусть даже он до сих пор не умеет толком его печь. Полистал еще, поглядел свои записи. Вспомнились неудачи, не все ведь получалось сразу, а уж сколько Ули и помощники его разыгрывали. Вот, скажем, история с трубочками со сливочным кремом. Нежное тесто тонким слоем намазать на горячую вафельницу, быстро запечь, а потом ручкой половника или венчика для взбивания яиц свернуть в полую вафельную трубочку.

Ули наврал, что надо вынуть тесто из вафельницы и дать ему остыть, а потом только скручивать в трубочку. Всякий раз, когда Рудольф хотел уже сворачивать, Ули говорил:

– Подожди еще немного, слишком теплое.

А когда тесто остыло, было уже поздно. Трубочки уже не скручивались, тесто ломалось и крошилось.

– Тогда оставь как есть, – посоветовал Ули, – теперь это бернские кренделя, а их в трубочку сворачивать не надо.

Так Рудольф и написал на товарной табличке – «Бернский крендель» – и выставил на подносе в магазин. А затем снова замесил тесто и закатал трубочки по всем правилам, пока тесто еще было горячее и прямо из вафельницы. И получились у него славные вафельные трубочки. Его первые цюрихские трубочки.

Тетрадку с рецептами Рудольф вместе с одеждой сложил в ранец, с которым отправлялся в странствие. От аптекаря Флюкигера получил он несколько писем и адресов коллег-фармацевтов в Центральной и Западной Швейцарии.

Порой Рудольф все еще думал о девушке с темными волосами, которую встретил однажды у озера. Он был тогда еще ребенком, но барышню помнил хорошо. Он видел ее еще несколько раз издалека с ее отцом, смотрителем на башне Святого Петра, и заметил, как она расцвела. Но больше он с ней не разговаривал. Возможно, она уже давно вышла замуж и уехала. С некоторых пор Рудольф видел только отца, тот всегда был один. Парню не хватало смелости спросить о Катарине. Но забыть ее он не мог.

Катарина

Теперь Катарина иногда носила свои темные волосы на прямой пробор, заплетенными в две косы и уложенными корзинками на ушах. Как Эстер, дочка мирового судьи в Цюрихе, когда приходила на примерку в ателье к фрау Висс. Три года пролетели. В Люцерне Катарина сама была уж начальницей, сама отдавала распоряжения, а не выполняла хозяйские.

Катарина бежала по Часовенному мосту обратно в гостиницу