Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 59

«Какая прелесть!» – выдыхала сгинувшая теперь из памяти во тьму Троицкой субботы безымянная мамина подруга.

Впрочем, Димочка иногда мамины мысли читал плохо. И вместо сахарницы приносил, допустим, пачку сигарет. (Лучше надо было двигать телепатическими зрачками, мама.)

…Антоний Сурожский, родившийся 19 июня 1914-го, не верил в телепатию. Да и в магию не верил.

Поэтесса Ольга Седакова написала о нем однажды:

«…если есть что-то радикально противоположное настроению всех видов потребительских религий или квазирелигий нью-эйдж, это как раз проповедь владыки Антония».

Потому что только обыватель, потребитель, вечный жеватель условных газет готов верить во что угодно. В мистику, в телепатию, в нью-эйдж. Человек, который идет к своей вере, то соскальзывая, то оступаясь, то выбираясь на твердую кочку, верит в совсем другое, верит иначе.

Я как атеист не могу отвести потаенного взгляда от этих людей. Мне они на самом деле интересны. Собственно, только они мне и интересны: люди, которые видят за пологом обычной жизни какой-то нездешний свет. Я сам его вижу. Я просто не могу назвать это Богом. Но когда ты пишешь – ты знаешь: над тобой вдруг открывается странный светящийся квадрат или прямоугольник (нет-нет, не круг) – и тогда, и только тогда, к тебе и приходит текст.

Если бы я делал это в театре, я бы сделал так: человек, узкий луч света на нем, чтоб просто как-то выделить, и вдруг задник оживает, мощным юпитером бьет свет, тьма раздвигается белым ослепительным прямоугольником, и навстречу музыке разлетаются из черной точки рукописные слова, черновики (это можно сделать технически в современном театре, современный театр это позволяет). По потолку, по стенам, по зрительному залу, по лицам людей. Сто тысяч теней слов, непонятных загогулин смысла, сто тысяч одних курьеров. Вот они, вот, и с Пушкиным на дружеской ноге, и суп из самого Парижа в кастрюльке, и крышку откроешь, а там тоже текст. Удалимся же под сень струй. Ведь пишущий человек – это и есть гениальный Хлестаков. Прозревший Иван Александрович.

Кстати, удивительная вещь: митрополит Антоний Сурожский тоже не много что помнил из своего детства.

У меня очень мало воспоминаний детства; у меня почему-то не задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно на другое, как на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь первый; а отчасти потому, что я очень рано научился – или меня научили – что, в общем, твоя жизнь не представляет никакого интереса; интерес представляет то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни события, ни их последовательность – раз это никакого отношения ни к чему не имеет! Прав я или не прав – это дело другое, но так меня прошколили очень рано. И поэтому у меня очень много пробелов.

(Из автобиографического рассказа, записанного в 1973 году)

Мне нравится эта идея наслоений. Моя картинка с театром – это ведь тоже про наслоения: никто ничего не успевает прочесть – черновые строчки летят слишком быстро. «…И осень Марья Петровна, старуха…» И «никого не хочу побеждать…» (Может, там «ничего»? Ах черт, не успели прочесть.) И эти «…лисы во льду, старики, воители…» Сам черт ногу сломит.

А что же вы помните, владыка?

Тоже, как и я, немного.

Какой-то дом, какой-то сад, сад весь зарос и высох, будущий митрополит Сурожский ходил, маленький, и ногами волочил по сухой траве, ему очень нравился этот сухой треск.

Помню, у меня был собственный баран и собственная собака; собаку разорвали другие, уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так что все это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро приходил в гостиную, зубами вынимал из всех ваз цветы и их не ел, но клал на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда его большей частью выгоняли; то есть в свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим возмущением. Постепенно, знаете, всё делается привычкой; в первый раз было большое негодование, а потом просто очередное событие: надо согнать барана и выставить вон.

Когда к тебе придет свет (Бог, любовь или стихи), ты сперва будешь, конечно, поражен, но потом пообвыкнешься. Просто надо выгнать барана из себя, свое неверие, свою немощь, свою жирную сущность и опять стать тонким, светящимся.

А потом снова померкнуть.

…Интересно, нашел маленький трамвайчик свою маму? Или так и сгинул во тьме, сорвавшись с моста, здесь или проскакивая Сену, на прощание прозвенев? А может, он и не маму искал, а папу? Отца?

Кого-то, способного положить тебя на свою квадратную светящуюся ладонь и этим – как будто, как бы – прошколить и освободить тебя.

Свеча и бабочка

Но вот снова зима кати́т в глаза, и ты опять подумаешь: «Эта зима никогда не кончится».

Так и будет лежать глубоким снегом за окном, сугробом на балконе, так и не выплывут потерянные учебники по английскому и чему там еще (забыл, а заглядывать и уточнять – лень), никто не сметет снег с той стороны окна.

Днем минус двенадцать, ночью минус двадцать три.

Нас всех и похоронят в этом снегу.

Но этого зиме мало – поэтому она еще и врет.

Самое известное стихотворение про метель и свечу (хотя сколько их было, этих зимних ночей, у того же Пушкина, у Сологуба, у Белого, Блока) тоже путает все следы, заметает лисьим хвостом. Написанное в декабре 1946 года, оно почему-то заканчивается февралем.

Почему? Что за неполадки в календаре? Зачем этот подложный месяц понадобился?

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Откуда этот февраль выскочил?

Стихотворение «Зимняя ночь» написано Пастернаком на следующее утро, как они с Ольгой Ивинской побывали в гостях у пианистки Марии Юдиной, где Юдина играла, а Пастернак читал отрывки из будущего романа «Доктор Живаго». Это было в декабре.

К Юдиной они поехали на машине, еще долго искали дом. Пастернак забыл адрес, часто выходил в своих слишком больших валенках, всматривался в метель. Наконец они увидели знак в одном из окон: мигающий светом канделябр – именно тут их ждали.

На следующее же утро (где они