Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 58

Однажды мы ляжем под обстрелом жизни на живот и крепко прижмемся к земле. Это из нас делают творог: уже подогрели немного, а вот уже и сыворотка стекает. И вдруг нам надоест вжиматься и дрожать. И мы посмотрим в траву: а там два муравья ползут и тащат соломинку. Тут-то мы и поймем, что мы здесь вообще ни при чем, только портим всё.

От всей нашей жизни останется только картинка блеска: море, море, солнце, серебристая и золотая рябь. Мы с тобой растворимся: ты в свете, я в темноте. Но пока мы здесь – подойди ко мне, сыграй мои ноты, передай мне твоего молока удачи, прочти меня.

Потому что, если не прочтем, придется встретиться с мстительным животным. Оно спит в нас, мы его не чувствуем. Но поверь мне: оно там есть.

…Раньше никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал там фигуру кота. В серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.

А кот там есть.

Этот кот похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».

Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике сперва не отражается.)

Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.

«К предательству таинственная страсть». Эта строчка, не спетая Аллой Пугачёвой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал – актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год

звучат шаги – мои друзья уходят.

Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то…» «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», – примерно так ответил им Пастернак.

Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх

вас, беззащитных, среди этой ночи.

К предательству таинственная страсть,

друзья мои, туманит ваши очи.

Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)

После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.

И вот тогда – из слез, из темноты,

из бедного невежества былого

друзей моих прекрасные черты

появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

…Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть.

Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в серебристом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.

Ну и зря. Надо нам освободиться от всего этого. Как от смерти, от памяти, горечи и обид.

Недавно в ночи где-то совсем недалеко я услышал в окно звонок трамвая.

Но так как тут рядом ни один трамвай не проходит, можно было представить, что это неопытный трамвай-детеныш отбился от трамвайного стада и теперь зовет мать-трамвайшу.

Что это было? Заблудившийся маленький трамвайчик Гумилёва? Просто чей-то рингтон? (Какой оригинальный человек.) Но идея маленького трамвайчика Гумилёва мне нравится больше.

Вот он убежал, протренькал по мосту через Яузу, потом, наверное, через Москву-реку, потом, как и обещано, через Неву, Нил и Сену. Всё в поисках мамы.

Он не знает, что мамы его больше нет.

Он не знает даже ничего про Троицкую родительскую субботу. (Она, впрочем, тоже как тот трамвайчик «бегает»: ее отсчитывают на пятидесятый день от Пасхи, то есть она, как и Пасха, всегда приходится на разные дни. Это же не Новый год, который придет, как часовой, и встанет: празднуй меня.)

Кстати, не только об усопших родителях можно молиться в Троицкую субботу: накануне праздника Троицы православные молятся вообще о всех когда-либо живших людях. Поэтому в церковном уставе эту родительскую субботу и называют еще «вселенской».

Это, конечно, потрясает.

Обо всем скопище людей, когда-то живших, перешагнувших черту и канувших во тьму. («Мама, мама», – зовет заблудившийся трамвайчик свою мать-трамвайшу, звенит где-то в далеких уже закоулках, бежит без рельс. Он не знает, что мама его давно умерла. Но этот его звон – это и есть молитва.)

…Моя мама, например, умерла, когда мне было шесть лет. Я и не помню ее совсем. Помню только юбку, белую, плиссированную, и один фокус, который мы с нею выкидывали.

«У нас с Димочкой телепатическая связь», – говорила она какой-то своей подруге. Я даже не могу припомнить, какой из: их и слизало потом, как языком, из нашего дома, после ее смерти. Папиных друзей помню, родственников с маминой стороны помню (было бы странно, если бы нет, половину из них даже уже похоронили), а вот подруг мамы – ни одной.

«Так вот. У нас с Димочкой телепатическая