Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 60

Уже через день Пастернак принес этот текст в редакцию «Нового мира». Однако стихотворение тогда напечатано не было.

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Первые варианты и поздние разнятся – Пастернак менял строки, строфы, добавлял, изымал. Очень интересно было бы посмотреть, какой вариант был изначальный. И все равно: при чем здесь февраль? Ну не потому же, что по новому стилю Пастернак родился именно в феврале?

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Удивительно сейчас, что этому стихотворению так не повезло. Оно же политически невинно: просто про любовь. Пастернаку тогда как раз предложили издать «Избранное» – туда и должны были войти новые стихи, в том числе и «Зимняя ночь». Книга была напечатана, но потом уничтожена. Александр Фадеев в письме в ЦК ВКП(б) сообщил, что не разрешил выпустить в свет уже напечатанное избранное, потому что «в сборнике преобладают формалистические стихи аполитичного характера». А само стихотворение «Зимняя ночь», которым весь сборник и заканчивается, Фадеев охарактеризовал «как пошлый стих ахматовского толка». Бедной Ахматовой досталось и здесь.

(Эта зима никогда не кончится. Так и будет лежать глубоким снегом за окном, сугробом на балконе, заметать окна. Днем минус двенадцать, ночью минус двадцать три. Оттепели не намечается. Нас всех, Борис Леонидович, в этом снегу и похоронят.)

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

Иногда мне кажется, что февраль в конце этого стихотворения с закапанным воском платьем, с его башмачками выскочил как символическое преддверие весны, ее обещание. Очень хотелось вздохнуть этот запах новой жизни, пусть и призрачной.

…Впервые стихотворение «Зимняя ночь» было опубликовано в тексте романа «Доктор Живаго» в 1958 году в Милане. В 1955 еще году при подготовке рукописи романа Пастернак произвел окончательную редакцию стихотворений и установил последовательность строф. Теперь их было восемь. (Ну вот как бы посмотреть первоначальные варианты? Это же очень важно: как росло стихотворение, куда отклонялось, что потеряло по пути, почему в конечном итоге стало таким.)

Есть замечательное воспоминание у той же Ивинской, когда уже старый Пастернак радуется новым зубам.

Уже в пятьдесят девятом году, восхищенно смотря на себя в зеркало, дивясь непривычной своей красоте и уже насмерть сроднившись со своим новым зубным протезом – вроде всегда так было – и, может, чуть позируя перед собою и мной, он не один раз повторял: «Как поздно пришло все! И благообразие, и слава!»

Как поздно все пришло. Но в сборнике стихов конца семидесятых годов, в «Библиотеке поэта», этот текст уже есть. И мир не упал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Но почему февраль? Я все повторяю и повторяю свой вопрос. Почему Пастернак заканчивает это декабрьское стихотворение февралем? Забыл, какой месяц на дворе вместе с тысячелетием? Было не так уж важно? Хотел, чтоб это продлилось хотя бы до февраля? (Весь этот жар соблазна, все эти падающие башмачки. «Не смотрите на меня сейчас. Я кратко выражу вам свою просьбу: я хочу, чтобы вы мне говорили “ты”, потому что “вы” – уже ложь». «Я не могу вам говорить “ты”, Борис Леонидович, это для меня невозможно, это еще страшно». Вот и заговорил на «ты», завьюжил словами – чтоб все продлилось значительно дальше и дольше. Только никому это особого счастья не принесло.)

…Эта зима никогда не кончится, просто перепутает месяцы, заметет даты, навалит сугробы на балкон, запорошит следы. Ну, любили тебя, ну, ехали с тобой в снежном крошеве, ну, выскакивали в неуклюжих смешных валенках из машины, вглядывались в полутемные окна. Даже уже в конце жизни пожалуются, когда вынуждены будут вынуть вставные зубы: «Лелюша меня разлюбит. Обязательно это случится – я сейчас такой урод». Но и жене скажут, совсем перед смертью: «Я очень любил жизнь и тебя».

Вот и разбирайся: кого любили, как сильно любили, кого больше, как выглядел первоначальный вариант снежной ночи, почему в стихотворении февраль, хотя написано оно в декабре, что это за башмачки, падающие со стуком, и как это надо поставить и куда свечу, чтоб на потолке скрещивались тени.

Одни загадки, как бесконечная зима, вокруг. И ни одной отгадки, ни одной обещанной в начале жизни бессрочной белозубой весны.

Но ты, как всегда, ошибешься. Однажды ты увидишь женщину, которую потом будешь любить всю жизнь, во сне – в виде бабочки.

Сейчас уже не проверить (да и как это можно проверить? залезть в чужую голову, перелистать сны? сны – они ведь даже в твоей голове рассыпаются: летят хлопьями, как после сожжения на свече, истираются), снилась ли Габриэлю Маркесу его будущая жена, Мерседес Барча, или он все это придумал – а он ведь мог, он же писатель.

Но такая легенда существует. Рожденный 6 марта (весна, весна) Габриэль Гарсиа Маркес видел подозрительно подробные провидческие сны. Он даже потом написал рассказ о девочке, которая так хотела путешествовать, что даже превратилась в бабочку и улетела.

Когда Маркес и Барча поженились, он воплотил эту мечту своей сновидческой бабочки: путешествовали они много.

Но больше всего в этой истории любви поражает срок. Вместе пятьдесят пять лет. Это же невозможно себе представить. Почему у нас всё не так?

Надежда Мандельштам в своей «Второй книге», сразу оговорившись, что всей правды она не расскажет никогда (ну ничего, мы это узнали из другой книги), написала, что в основе их такой крепкой любовной истории лежит прежде всего физиологическая удача. Джеральд Мартин, биограф Маркеса, писавший свою книгу семнадцать лет, спросил однажды у Мерседес, что, по ее мнению, скрепило их союз. Та ответила: «Это вопрос биологической совместимости, вы не