Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 26

зимнего дня. Мой спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг приятное лицо его перекосилось выражением недоумения и досады. С опаской распахнув пальто, он принялся рыться где-то под мышкой. Я пришел ему на помощь, и общими усилиями мы вытащили мой длинный шарф, который девица ошибкой засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматывание мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга, к скабрезному веселью трех панельных шлюх. Закончив эту операцию, мы молча продолжали путь до угла, где обменялись рукопожатиями и расстались.

Видимо, Набокову этот укол Бунина («Вы умрете в страшных мучениях и в совершенном одиночестве») показался смешным. А Бунин, наверное, такого конца очень боялся.

И слава богу, что так не умер. Жизнь была не самая веселая, но рядом была Вера.

Стишки о классиках

Бунин говорил: Набоков —

неприятный человек,

а Набоков, мол, что Бунин —

неприятный человек.

В общем, так они и жили

в эмиграции дурной.

Одному все снилась жимолость

и орловский перегной.

А другому – свиристели,

чудо-девочка в Крыму —

на гостиничной постели,

не плывущей в Колыму.

И Господь с холма высокого

им раздаривал покой:

левою рукой Набокову,

правой Бунину рукой.

Игорь Караулов

Это хорошо, что Караулов упомянул руки. Писатель Борис Зайцев оставил свои воспоминания о И.Б. В тридцатые годы в Грассе, на берегу большой воды, Бунин вдруг засучил рукава и показал Зайцеву руку:

Грасс, свет, солнце, море… Иван в соломенном канотье, белой рубашке с короткими рукавами, в белых панталонах и туфлях белых на босу ногу…

Иван не купается. Просто сидит на берегу, у самой воды, любит море это и солнечный свет. Набегает, набегает волна, мягкими пузырьками рассыпается у его ног – он босой теперь. Ноги маленькие, отличные. Вообще тело почти юношеское.

Засучивает совсем рукава рубашки.

– Вот она, рука. Видишь? Кожа чистая, никаких жил. А сгниет, братец ты мой, сгниет… Ничего не поделаешь.

И на руку свою смотрит с сожалением. Тоска во взоре. Жалко ему, но покорности нет, не в его характере. Хватает камешек, запускает в море – ловко скользит галька эта по поверхности, но пущена протестующе. Ответ кому-то. «Не могу принять, что прахом стану, не могу! Не вмещаю». Он и действительно не принимал изнутри: головой знал, что с рукой этой будет, душой же не принимал.

И в этой руке, в этих словах про руку тоже есть свой «переход». Не камешек, который сейчас полетит, а тема. (Может, поэтому людям так нехорошо перед выступлением? Выступление – это же тоже переход, из тьмы закулисья, или отдельной комнаты за сценой, или даже от столика – к сцене. Такая негенеральная репетиция маленькой смерти).

Ты встаешь и идешь, а там впереди что-то мерцает (или не мерцает, а залито светом, это если из зала идти). Как будто это не Москва, не Воронеж, не Стокгольм, не сцена. А Косой переулок из книжки про вечно юного, как ты сам на эти пять секунд, Гарри Поттера. Как будто у тебя в руках, чистых да без всяких вздутых старческих жил, не два стихотворения, одно «Графин», другое «Фонтан», а волшебный свиток, а там – разгорающиеся письмена.

Раз – и ты уже на свету.

Способ рыдания

Жизнь как зима: холодная, праздничная, белая, цветная – ужасно длинная жизнь. Кажется, уже прожил больше половины (да куда там половины? Добрые две трети уже прожил), а все живешь-живешь, и день тянется.

Вот проснулся, посмотрел сериал, вот сел работать, вот съездил по делам, вот вернулся, а еще только пять вечера. Это же с ума сойти. И сколько еще таких дней. Это только так говорят: «Жизнь короткая» – нет, жизнь длинная, длинная.

Недавно прочел, как видит людей массажист. Он давно им работает. Он как врач: люди перед ним все время раздеваются. «Я знаю, как вы будете выглядеть под одеждой: мне достаточно беглого взгляда, чтобы представить вас на своем столе».

Я не знаю, фейк этот массажист или не фейк (все, что ищется про него, – какие-то девичьи ссылки), но даже если его кто-то придумал (а в конечном счете всех нас кто-то придумал), все равно забавно.

Для начала, пишет он, никто не хорош. (Первая ласточка дурных новостей, ласточка, которая так и не улетела с помощью Дюймовочки от крота. Ни от жабы не улетела. Ни от жука. Так и лежит до сих пор там, зимой.)

Да, мы не выглядим красиво, мы жалкие. Даже модели с обложек красиво не выглядят.

Все мы костлявы, все мы незакончены, все мы несовершенны, все мы толсты.

И уже можно было бы разрыдаться от жалости к себе, но массажист говорит: не плачьте.

Пусть вы так себе, не ахти, но как только вы расслабитесь на массажном столе – вы сразу станете ослепительно красивы. И пусть вы сморщились (кстати, вы напрасно думаете, что вы должны сморщиться только уже стариком: вы начинаете сморщиваться уже после двадцати пяти), и пусть вы какие-то неплотные, но вы всё равно прекрасны.

После первого вздоха, говорит он, когда человек уже доверился чужим рукам, когда почувствовал себя в безопасности, он начинает сиять.

Тело, как светлячок, начинает испускать какой-то неясный свет. Свет наполняет пространство, передает тепло, перетекает к массажисту.

…Однажды я спал в Питере, в съемной роскошной квартире (все съемное – роскошное, не то что у нас), а так как я иногда сплю плохо, то мог подслушивать чужой дом.

И понял: в чужом доме все время что-то стучит. То ли в трубах, то ли насос, то ли на крыше.

Тум-тум. Тум-тум.

Точнее даже вот так: тум-тум-тум-тум (звук же непрерывный).

И все-таки заснув и проснувшись в пять утра, я вдруг понял тогда: это же сердце дома. Дом старый, и у этого старого дома просто учащенное сердцебиение.

Ужасно длинная жизнь. Ужасно долгий звук. Ужасно-ужасно длинный хвост.

Моя приятельница, известный режиссер, когда-то мне написала:

Одного мне жаль в жизни: что нету у меня хвоста. А мне он был бы так нужен! Лисий или песцовый, пышный довольно-таки, идешь так, а он сзади вертикально покачивается. И сразу гораздо проще общаться с людьми, сразу все понятно. Сидишь, улыбаешься вежливо, а хвост так метет и постукивает.

И тогда я решил раскрыть людям тайну.

Когда мне скучно, неинтересно или кажется, что меня тут