Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 25

Писать – это втайне молиться о ком-то.

Запеть напоказ – провиниться в обмане,

а мне не дано это и неохота.

Белла Ахмадулина.

«Ночь перед выступлением»

Неохота, да и не дано. Мандельштам отлично понимал всю неуместность для поэта публичных чтений. Он даже, по воспоминаниям Н.Я. Мандельштам, утверждал, что антоним актеру по смыслу и ремеслу именно поэт. Один только всегда на публике становится тем, кем должен быть. Второй – только тогда, когда от публики уходит.

Когда к тебе пришел звук – люди мешают.

…Уж не знаю, как относился к публичным чтениям Александр Кушнер, но к славе (а ведь желание читать стихи перед публикой – это и есть желание последствий славы, пусть и маленьких) относился вполне спокойно. Благо печатная слава была – и большая.

О слава, ты так же прошла за дождями,

Как западный фильм, не увиденный нами,

Как в парк повернувший последний трамвай, —

Уже и не надо. Не стоит. Прощай!

<…>

Нас больше не мучит желание славы,

Другие у нас представленья и нравы,

И милая спит, и в ночной тишине

Пусть ей не мешает молва обо мне.

Снежок выпадает на город туманный.

Замерз на афише концерт фортепьянный.

Пружины дверной глуховатый щелчок.

Последняя рифма стучится в висок.

Простимся без слов, односложно и сухо.

И музыка медленно выйдет из слуха,

Как после купанья вода из ушей,

Как маленький, теплый, щекотный ручей.

Александр Кушнер, 1972

К слову сказать: когда молодой Кушнер приходил к Ахматовой, он не мог потом вспомнить, о чем разговаривали, но, как он однажды читал стихи и какие, помнил.

Когда дошла до меня очередь читать стихи, я прочел стихотворение «Графин», а за ним – «Фонтан».

– Изящно, прелестно, очень мило, – эти слова я, разумеется, записал в тот же вечер, вернувшись домой. И еще: – Как вы решились после «Графина» читать «Фонтан»? Очень смело. (Я понял, почему смело: сюжет в том и другом строился на пристальном рассматривании предмета в упор.)

Мне кажется, Ахматова говорила совсем не об этом. А о том, что это комично: сперва прочесть стихотворение «Графин», а потом «Фонтан». Исключительно из-за звука названий.

Но даже если Ахматова говорила не об этом, моя неверная догадка мерцает небольшой правдой. Публичные чтения смахивают на неуместную близость графина и фонтана. Еще бы третьим «Диван» прочитать для закрепления комического эффекта. Все же стоило бы как-нибудь эти стихи «расставить».

А стихотворение, конечно, звенит.

Графин

Вода в графине – чудо из чудес,

Прозрачный шар, задержанный в паденье!

Откуда он? Как очутился здесь,

На столике, в огромном учрежденье?

Какие предрассветные сады

Забыли мы и помним до сих пор мы?

И счастлив я способностью воды

Покорно повторять чужие формы.

А сам графин плывет из пустоты,

Как призрак льдин, растаявших однажды,

Как воплощенье горестной мечты

Несчастных тех, что умерли от жажды.

Что делать мне?

Отпить один глоток,

Подняв стакан? И чувствовать при этом,

Как подступает к сердцу холодок…

Александр Кушнер, 1962

Но что Кушнер? На него не обрушилась такая слава, которая окатила Бродского, к слову сказать, ее уже больше всякого в России поэта и так имевшего.

Вот и Бродский, и Бунин точно могли знать все про неуместность любой – публичной театральной или печатной – славы.

Когда Бунин в 1933 году приехал получать в Стокгольм Нобелевскую премию, в Швеции его уже узнавали в лицо на улицах. Его фотографии можно было увидеть в каждой газете, во многих витринах и даже, с уточняющими титрами, на экране суетливого кинематографа.

В толпе – шведы, увидев нобелианта, начинали оглядываться, а сам Бунин, натягивая на глаза баpашковую шапку, бурчал: – Что такое? Совершенный успех тенора.

Настоящая поэзия, а она всегда с подкладкой какой-то странной, пусть и мужественной печали (а еще обиды), приходит в твою жизнь не когда тебе что-то дали, а когда у тебя что-то кончилось.

Бунин записал однажды в дневнике, в 1922 году, еще до всякой премии: «Да, вот мы и освободились от всего – от родины, дома, имущества… Как нельзя более идет это нам, и мне в частности!»

А через несколько лет вторая его жена Вера Николаевна Муромцева-Бунина запишет в своей личной записной книжке печальные последствия такого освобождения: «Кризис полный, даже нет чернил – буквально на донышке, да и полтинночки у меня на донышке».

Глухие поля, золотые поля

На родине Бунина.

И тихо вздыхает о чем-то земля

На родине Бунина.

Это фрагмент из стихотворения Виктора Будакова. Я нашел его по поиску «поэты о Бунине» в интернете, там еще есть продолжение, но я могу показать только первое четверостишие: мне нравится этот причет-повтор «на родине Бунина» – нет, я серьезно, мне правда нравится. Все же остальное стихотворение что-то невнятно жует и прихрамывает.

Однако вернемся опять к нашему скитальцу.

Даже когда премия явится в блеске и славе к Ивану Алексеевичу и осенит его своим золотым крылом, освобождения она с собой, увы, не принесет. Люди всё больше будут глазеть на него, а некоторые даже требовать денег: часть премии Иван Алексеевич перечислит нуждающимся. По его словам, в первую же неделю после известия о решении академии на его адрес поступило почти две тысячи писем от людей, которые попали в щепетильное денежное положение, так что Бунину «пришлось раздать около 120 000 франков».

Да и с собратьями по перу тоже не слава богу.

Ироничный и недобрый Набоков пожимает плечами.

Бунин зовет его в ресторан, но задушевной беседы не складывается.

…Бунин, подвижный пожилой господин с богатым и нецеломудренным словарем, был озадачен моим равнодушием к рябчику, которого я достаточно напробовался в детстве, и раздражен моим отказом разговаривать на эсхатологические темы. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. «Вы умрете в страшных мучениях и в совершенном одиночестве», – горько отметил Бунин, когда мы направились к вешалкам… Я хотел помочь Бунину надеть его реглан, но он остановил меня гордым движением ладони. Продолжая учтиво бороться – он теперь старался помочь мне, – мы выплыли в бледную пасмурность парижского