Современная польская пьеса - Ежи Шанявский Страница 83

С ы л ь в е р ь ю ш. Я пришел.

С ы м е о н. На этот раз — не как равный с равным.

С ы л ь в е р ь ю ш. Это было б оскорблением для меня.

С ы м е о н. Все еще кусаешься?

С ы л ь в е р ь ю ш. Беседуй. Все равно как.

С ы м е о н. Раз так — позволь… (Показывает на цепи.) Позволишь?

С ы л ь в е р ь ю ш. Изволь.

С ы м е о н. Барнаба! Бонифацы!

Вбегают  м о н а х и.

Взять его!

Монахи колеблются.

С ы м е о н. Взять!

С ы л ь в е р ь ю ш. Не мучай их понапрасну. Сам встану. (Становится у цепей.) Давайте заковывайте.

Барнаба и Бонифацы заковали Сыльверьюша. Молчание.

С ы м е о н. Если с ясного неба солнце свои лучи шлет, значит, сам господь отдыхает и людям отдыхать позволяет. (Удобно развалившись на стуле, Барнабе и Бонифацы.) А вы тут чего околачиваетесь?

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Господь нам тоже позволил отдохнуть.

С ы м е о н. Что?

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы. Отдохнуть.

С ы м е о н. Катитесь отсюда! А за гордыню змиеву — семь дней псалмов покаянных.

Б а р н а б а  и  Б о н и ф а ц ы  исчезают.

Так вот любовь к земной женщине завела тебя в цепи, из которых уже никакая сила не освободит. Ни земная, ни адская.

С ы л ь в е р ь ю ш. Только вы?

С ы м е о н. Только я. Цепи я окропил святой водицей и намаслил святым миром. Чувствуете, как жгут руки и ноги?

С ы л ь в е р ь ю ш. Не чувствую.

С ы м е о н (смеется). Ну, на что теперь ложь, на что? Ведь жгут! И еще как жгут — до мозга костей, до нутра. Что за зрелище — Сыльверьюш в цепях! Сыль-верь-юш в це-пях. Посланец адских сил — в цепях настоятеля Сымеона. Со дня, когда тебя низвергли в ад, еще никогда в цепи не попадал небось?

Сыльверьюш молчит.

Ах ты! Гордый! Полон сатанинской гордыни. (Пауза.) Ничего, еще размякнешь! На ближайшем соборе буду говорить о том, как твоя твердокаменная шея превратилась под моей рукой в текущий воск… Как ты сгорел, словно свеча в подсвечнике настоятеля Сымеона. Словно свеча. О, чую, уже дымится кожа под цепями?

С ы л ь в е р ь ю ш. Туман у вас в глазах от вашей гордыни божественной!

С ы м е о н (смеется). Ты в цепях. Матыльда в путах. Через минуту (трясет песочные часы), как только вытечет этот песок, верные слуги божьи будут пытать водой Матыльду. Ничто ее не спасет. Вина ее очевидна. Вода не знает лжи. Потому что все воды освятил господь.

С ы л ь в е р ь ю ш. Палач!

С ы м е о н. Ее белое тело, еще детское, полное тепла и сладчайших обещаний, тело, которое опутало тебя таким соблазном, станет сумрачно-недружелюбным и ничего, кроме холода, не обещающим. Ее губы, которые ты целовал…

С ы л ь в е р ь ю ш. Подлец!

С ы м е о н. …столь любившие произносить детские несуразности и колкости, замолкнут, застынут, посинеют, а потом обратятся в прах. Навсегда.

С ы л ь в е р ь ю ш. Мучитель!

С ы м е о н. Ее глаза…

С ы л ь в е р ь ю ш. Говори, чего хочешь!

С ы м е о н. Выдай мне свой сатанинский секрет.

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет у меня никакого секрета!

Слышно далекое, печальное пение Матыльды: «Над лесами летите…»

С ы м е о н. Слышишь ее голос?

С ы л ь в е р ь ю ш. Ее голос…

С ы м е о н. Матыльда всегда любила петь. Как птица. Утреннее солнце еще не коснулось деревьев, а она уже поет, поет, поет… Казалось мне, во славу господа — и мысли не возникало, что будет она петь во славу Сыльверьюша!

С ы л ь в е р ь ю ш. Пустите! Пустите!

С ы м е о н. Кого?

С ы л ь в е р ь ю ш. Матыльду…

С ы м е о н. Матыльда уже в лодке. С нее одежды срывают, волосы ей отрезают.

С ы л ь в е р ь ю ш. Волосы…

С ы м е о н. Волосы… Ты, Сыльверьюш, ничего не знаешь о волосах Матыльды. Ничего. Ты приблудился из ада, знаешь волосы сатанинские, курчавые, черные, ломкие, что потрескивают под гребнем, искрятся, светятся во мраке. Серой такие волосы смердят и дегтем. Шевелятся они без ветра, словно блуждает в них черная, невидимая рука или шныряет злой острозубый зверек. Такие ты знаешь волосы. Вот такие. (Касается волос Сыльверьюша.) Как раз такие. Откуда знать тебе волосы, что снежного пуха нежнее, — не успела ладонь приблизиться к ним, а они взлетели белыми снежинками, и нужно долго, и умело, и терпеливо собирать их, собирать, гладить и гладить, чтобы они успокоились на розовой кожице, присмирели, заснули, засветились белым мягким светом, тихо и мирно, без злого зверька, без зеленых искр, без злобы, без серы и дегтя. Такие были волосы у девочки Матыльды.

С ы л ь в е р ь ю ш. И остались такие!

С ы м е о н. Трудно мне, душе тяжко такое говорить, но волосы ее в последнее время отвердели, не взлетали больше под моей ладонью, словно снежный пух, словно белая метель…

С ы л ь в е р ь ю ш. Взлетали!

С ы м е о н (смеется). Ах ты! Хотел сказать — под твоей… чертовой лапой… Волосы Матыльды… Волосы ведьмы.

Пение Матыльды.

Чуяло мое любящее сердце, эти пузыри уведут ее на волчьи тропы, откуда возврата нет. Откуда не долетит уже больше ее пение ни до бога, ни до людей.

С ы л ь в е р ь ю ш. До меня — всегда долетит!

С ы м е о н (горько смеется). Ах ты! Мечтатель! Упросила она меня, чтобы перед смертным испытанием дали спеть песенку… Наверно, для тебя…

С ы л ь в е р ь ю ш. Для меня…

С ы м е о н (прижимает ладонь к груди, горбится). Она уже в озере, на лодке. Слышишь, как слабеет ее голос? Это жизнь из нее… (прерывает, ловит дыхание) уходит… Пока поет, никто не имеет права столкнуть ее в воду. Такова воля настоятеля Сымеона. Послушай же, как гаснет ее голос, его заглушает шум волн. Когда-то я спас девочку Матыльду — она тонула в этом озере, это было давно, — теперь мои руки ничего сделать не могут. Они слишком слабы… Твои тут нужны руки.

С ы л ь в е р ь ю ш. Человеческие у меня руки, и только человеческие дела могут вершить. Не больше! Слышишь, не больше!

С ы м е о н (говорить ему все трудней, он дышит прерывисто, в такт пению Матыльды). Поспеши. Когда замолкнет ее голос, будет поздно. Если успеешь, будете свободны. Выдай свой секрет! (Пауза.) Ох, сердце. (Задыхается.)

Пение Матыльды замолкает надолго.

С ы л ь в е р ь ю ш. Нет у меня никакого секрета, поверьте мне, никакого. Если бы он был, я давно бы вам его выдал.

С ы м е о н. Через минуту станешь убийцей той, кого любишь…

С ы л ь в е р ь ю ш. Настоятель!.. Верь мне! Нет у меня тайны!

С ы м е о н (резко). О ничтожество! Тварь закоснелая! Знаешь адский секрет игры в кости, руки твои умеют золото умножать! Выдай мне этот секрет! (Пауза.) Он нужен мне для спасения человечества. Нищета человечья — злейший враг души. Хочу всех на свете сделать богачами, дабы не шел брат на брата, жена на мужа, сосед на соседа из-за чечевичной похлебки или тридцати сребреников. Может, это последние мои слова к тебе. (Тяжело дышит.)

Пение снова надолго замолкает.

С ы л ь в е р ь ю ш. Настоятель, нет у меня…

Раздается слабое пение Матыльды.

С ы м е о н (падает на колени перед Сыльверьюшем). Гляди! Вот я, настоятель Сымеон, гордый настоятель Сымеон, слуга великого и гордого бога, полон смирения, пеплом голову посыпая, — стою на коленях перед тобой. Скажи! Твои перчатки… Зеленые перчатки… эти кости… много золота… камень в золото… все в золото… Скажи…