Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 29

Останавливаю запись. Краснею. Яр сидит на подоконнике, смотрит в окно, но знаю, что он слышал.

— Лена знает, — говорю.

— Она всегда знает. У неё дар.

— Какой?

— Болтать без умолку и всё узнавать первой. И не стесняться говорить про детей.

— Ты слышал про водяного?

— Слышал. Это был мой дальний родственник. У него действительно было сорок детей. И все — с разными женщинами.

— Ужас.

— Поэтому я и предохраняюсь.

— Как? Ты же демон.

— У демонов тоже есть свои методы, — он улыбается загадочно. — Не буду уточнять.

— И не надо.

Пишу Лене в ответ:

«Ты уже всё знаешь быстрее, чем я успеваю рассказать. Марфа — сплетница».

«А правда?»

«Правда».

«И как?»

«Губы горят».

«ОГОНЬ . А про детей?»

«Никаких детей. Пока».

«ПОКА? »

«Лена, иди в жопу».

«После работы. У меня свидание с Ваней».

Убираю телефон. Яр смотрит на меня.

— Лена права, — говорит он. — Я ревную. И это... странно. Я не ревновал пятьсот лет. Даже Веду.

— А меня ревнуешь?

— Тебя — да. Ты другая.

— Чем?

— Ты не хочешь от меня ничего, кроме меня. Ты не просила денег, не просила славы, не просила бессмертия. Ты просто... есть. И я не хочу тебя терять.

— Я пока никуда не ухожу, — говорю.

— Знаю. Но Антон приходил. И Кирилл подсел. А завтра придёт кто-то ещё.

— Ты будешь их всех целовать?

— Если придётся.

— У меня губы сотрутся.

— Тогда буду целовать в щёку. Или в лоб.

— Или просто держать за руку.

— Это скучно.

— Зато безопасно.

Он смеётся. Я — тоже. Оля косится, но молчит.

Шесть вечера, конец рабочего дня. Спускаюсь в подземный паркинг. Яр идёт за мной. В лифте одни — он становится видимым.

— Сегодня был тяжёлый день, — говорю.

— Из-за меня?

— Из-за Антона. И из-за тебя. Немного.

— Прости, — он берёт меня за руку. — Не мог сдержаться. Когда он пришёл с цветами... я хотел его испепелить. Буквально. До углей.

— Хорошо, что не испепелил. Был бы скандал. Приехала бы полиция, экспертиза, пепел на ковролине.

— А поцелуй в кафе?

— Поцелуй был... — запинаюсь. — Нормальным.

— Нормальным? — он улыбается. — Я старался. Даже язык использовал.

— Зачем?

— Чтобы он отстал. И чтобы ты поняла.

— Что поняла?

— Что ты мне не безразлична. Что я готов на всё. Даже на публичные поцелуи. Даже на то, чтобы меня видели смертные.

— Ты драматичный, Яр.

— Я драматичный демон. Это хуже. Демоны вообще склонны к театральности. Это из-за вечной жизни — нужно как-то развлекаться.

Выходим на парковку. Сажусь в машину — сегодня за рулём, потому что такси надоело, а метро слишком людно. Яр сидит рядом, смотрит на дорогу.

— Куда поедем? — спрашивает.

— Домой.

— А может, в кафе? Только вдвоём. Без флиртующих программистов. И без бывших мужей.

— Домой, — повторяю. — Я устала. И хочу пиццу.

— С солёной карамелью?

— С ананасами.

— Ты чудовище, — он морщится. — Ананасы на пицце — это преступление против человечества. Так думают все нормальные люди.

— Я не человек, я женщина. Мне можно.

— Спорный тезис. Женщины — те же люди, только с правом на капризы.

— Вот именно. Я капризничаю. Хочу ананасы.

— Ладно, — вздыхает. — Но ты будешь есть это одна. Я закажу себе без ананасов.

— И с анчоусами?

— Фу.

— Тогда с грибами.

— С грибами — можно.

Завожу мотор. Выезжаю с парковки. Яр включает радио — нашёл любимую станцию. Играет что-то джазовое, труба и саксофон.

Внутри — странное чувство. Спокойствие. Тепло. И этот его поцелуй, который всё ещё горит на губах. И фантазия про туалет, от которой до сих пор жарко.

«Бабочки, — думаю. — Чёрт бы их побрал. И Лену с её голосовыми».

Половина восьмого вечера, дома. Заказали пиццу. Яр спорил про ананасы, настояла. Он съел два куска и сказал, что это «не так ужасно, как он думал». Потом съел третий. Потом сказал, что ананасы — это «спорно, но терпимо».

Сейчас сидим на диване. Яр обнимает за плечи, положила голову ему на грудь. Слышу его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Кощей спит в кресле, свернувшись калачиком.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты правда ревновал? Или это была игра?

Он молчит. Потом отвечает:

— Правда. Когда он смотрел на тебя... я хотел его убить. Физически. Руками. Не магией. Просто взять и ударить.

— Ты не можешь убивать людей. Это против правил.

— Знаю. Поэтому ограничился поцелуем. И материализацией. Этого хватило.

— Хорошо, что хватило. А то пришлось бы тебя вытаскивать из полиции.

— Демонов не сажают в тюрьму. Мы уходим в Навь.

— Тоже вариант. Но я бы скучала.

— Скучала бы? — он поворачивает голову, смотрит на меня.

— Немного, — краснею. — Может быть.

— А ты? — он проводит пальцем по моей щеке. — Тебе понравилось? Что я тебя поцеловал при всех?

— Не при всех. Только при нём. И при официантке. И при двух бабушках за соседним столиком.

— Это много.

— Да, — шепчу. — Понравилось. Глупо, да?

— Нет. Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловала при всех. Завтра на работе.

— Ты с ума сошёл. Меня уволят.

— Не уволят. Ты незаменимый сотрудник.

— Скажи это моему начальнику.

— Скажу. Завтра. Приду к нему в кабинет и скажу: «Сергей Игоревич, ваша сотрудница Алиса целуется с демоном. Повысьте ей зарплату».

— Ты идиот.

— Я демон. Но сегодня я — влюблённый демон.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Во сне. Ты не слышала.

— Я спала.

— Поэтому и не слышала. Но это не значит, что я не говорил. Я каждую ночь говорю. Иногда вслух. Ты просто спишь слишком крепко.

Молчу. Внутри — бабочки, тепло, и этот странный страх, что он прав. Что это любовь. Что не смогу её удержать. Что Купала придёт