Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 30

— Лена сказала, что ревность — признак любви, — шепчу.

— Лена умная женщина.

— Она идиотка. Но в этом она права.

Поднимаю голову, смотрю на него. Глаза — золотистые, как ожог. Тёплые. Спокойные. Смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Поцелуй меня, — говорю. — Только без публики.

Он целует. Нежно, медленно, как в Нави. Губы пахнут мятой и дымом, и чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера. Внутри — бабочки, жар, и уже не хочется, чтобы они улетали. Пусть остаются. Хотя бы на эту ночь.

— Завтра пятница, — шепчет он мне в губы.

— И что?

— И у нас ещё четыре ночи.

— Много.

— Мало, — он целует меня в уголок губ. — Очень мало.

Кощей мяукает — требует, чтобы его тоже поцеловали. Яр смеётся, гладит кота. Тот довольно щурится.

За окном темнеет. Москва шумит. А внутри — тишина и бабочки. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.

Глава 10. Ночь четвёртая: Испытание желанием

Глава 10. Ночь четвёртая: Испытание желанием

Пицца съедена, сериал досмотрен, Кощей спит на кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивает во сне. Сижу на диване, поджав под себя ноги. Яр — рядом. Его рука лежит на спинке, почти касается моего плеча, но не прикасается. Ждёт. Как всегда.

Весь день думала об этом. О вчерашнем отказе на лугу. О сегодняшнем поцелуе в кафе. О том, как он смотрел на Кирилла алыми глазами. О том, как внутри всё горело, когда он прижал к стене. О том, как мы танцевали огненный танец, и его пальцы почти касались моей кожи, но не касались.

Хватит.

Встаю. Подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — он замирает, руки зависают в воздухе. Глаза расширяются, становятся янтарными. Чувствую, как подо мной напряглись его бёдра.

— Хватит танцев в траве, — говорю. — Сегодня — реальное испытание. Загадываю желание.

— Какое? — голос хриплый, срывается на шёпот.

— Ты должен пробыть человеком хотя бы один день.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжелеет, становится грустным, почти виноватым. Морщинка пролегает между бровей.

— Я не могу, Алиса. Это вне моей силы. Я не человек. Даже если очень захочу. Даже если буду стараться изо всех сил.

— Почему? — провожу пальцем по его щеке, по этой морщинке. Он зажмуривается на секунду.

— Потому что проклятие не снимается желанием. Оно снимается любовью. Или смертью. Человеком стану, только если ты полюбишь по-настоящему, искренне, без принуждения. Или если умру. Других путей нет.

— Тогда другое желание, — выдыхаю. Пальцы дрожат, но не убираю руку. — Ты не покинешь мою постель, пока я не скажу «хватит».

Он молчит секунду. Может, две. Потом улыбается — медленно, краешком губ. Глаза становятся золотистыми, как ожог на запястье.

— Это желание могу исполнить.

— Тогда исполняй.

Зажгла свечи. Те самые, красные, восковые — остались после гадания на Лысой горе. Достала их из ящика комода, где они лежали завёрнутыми в полотняную салфетку. Поставила на тумбочку, на подоконник, на пол — три штуки, как тогда, в лесу. Но сегодня не для призыва, а для света. Комната наполнилась тёплым мерцающим огнём, запахло мёдом и ладаном. Красные отблески танцуют на голубых обоях, на белом пушистом ковре, на серебряном узоре. Ожог на запястье засветился золотом в такт огонькам — ровно, спокойно, не пульсируя.

Яр стоит у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотрит. Не двигается. Грудь тяжело вздымается, пальцы сжаты в кулаки.

— Иди сюда, — говорю. Голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит.

— Боюсь.

— Чего?

— Что напугаю. Что сделаю больно. Что ты пожалеешь. Что проснёшься утром и посмотришь на меня — и увидишь не мужчину, а чудовище.

— Не напугаешь. Не сделаешь больно. Не пожалею. Иди сюда, Яр.

Он делает шаг. Ещё один. Подходит, останавливается в двух шагах. Его дыхание сбито, на лбу выступила испарина. Пахнет дымом и мятой, как всегда, но сегодня этот запах особенно острый, пьянящий.

— Раздень меня, — шепчу.

Он протягивает руку. Касается пуговицы на блузке — верхней. Пальцы дрожат, как у мальчишки в первый раз. Расстёгивает — одну, вторую, третью. Медленно, будто боится сломать, будто я сделана из тончайшего стекла. Ткань скользит с плеч, падает на пол тихим шорохом.

Проводит ладонью по ключицам, по плечам, по шее. Горячо, но не обжигает — как грелка, как летнее солнце на коже. Закрываю глаза, чтобы не видеть его взгляд — слишком пристальный, слишком жадный.

— Смотри на меня, — шепчет.

Открываю. Его глаза теперь не золотистые, не янтарные, а почти человеческие — тёмно-карие, с алыми искрами, которые вспыхивают и гаснут в такт дыханию. Смотрит так, будто я — единственная женщина на земле. Будто он пятьсот лет ждал именно этого момента.

— Теперь ты меня, — говорю.

Сама расстёгиваю его рубашку. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, и злюсь на себя за эту дрожь. Он помогает — стягивает ткань через голову, бросает на пол. Шрамы на груди, на плечах, на спине — старые, белые, как паутина. Некоторые — тонкие, как от удара мечом. Другие — широкие, рваные, от когтей или зубов. Провожу по ним пальцами, чувствую бугорки зажившей кожи. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет. Приятно. Ты первая, кто трогает их без страха. Без брезгливости. Все женщины, которые приходили до тебя, закрывали глаза. Или просили не раздеваться догола.

— А я не закрываю.

— Ты другая.

Целую шрам на ключице — самый большой, похожий на след от клыка. Он стонет — тихо, сдавленно, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока.

Свечи горят. Тикают часы на тумбочке.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, горячее мгновение. Яр раздевал медленно, как дорогой подарок, разворачивая каждый сантиметр кожи. Сначала блузка, потом юбка, потом бельё. Каждое прикосновение — как поцелуй. Каждый взгляд — как обещание. Он касался там, где никто не касался, — не тела, а души. Через кожу, через тепло, через дрожь.

Я его — тоже. С дрожью, с замиранием сердца, с молитвой на губах. Он красивый — не той кукольной красотой, а живой, мужской, настоящей. Шрамы, мышцы, твёрдая кожа, горячая, как натопленная печь. Пахнет дымом и мятой,