Босс не по плану - Майя Нур Страница 4

На парковке — правильной, второй ряд, я запомнила — я сижу в машине и смотрю на дождь. Потом смотрю на часы. Потом на дождь.

До входа — метров сорок.

Я делаю вдох и бегу.

В лифте я стою и капаю на пол. Буквально. Вода с волос, с пиджака, с сумки — всё это методично собирается в маленькую лужу у моих ног, и я смотрю на неё с чувством человека, которому уже нечего терять.

На третьем этаже двери открываются и заходит Северов.

Он смотрит на меня. На лужу. Снова на меня.

На нём — то же тёмно-серое пальто, совершенно сухое, потому что у него, очевидно, есть зонт или личная договорённость с погодой.

— Доброе утро, — говорю я с достоинством.

— Утро, — говорит он.

Двери закрываются. Лифт едет вверх. Мы стоим рядом — я мокрая насквозь, он безупречный, и между нами примерно полметра пространства и вся разница наших жизней.

— Зонт, — говорит он.

— Что?

— Нужно носить зонт.

Я смотрю на него.

— Спасибо. Я не знала.

Он смотрит прямо на двери лифта и молчит. Я тоже смотрю на двери и молчу, и только лужа у моих ног тихо расширяется.

— Утром было солнце, — говорю я наконец. — Прогноз не обещал дождя.

— Прогноз на май в Москве — это художественная литература.

Я поворачиваюсь к нему. Он по-прежнему смотрит на двери. Но что-то в том, как это было сказано — чуть иначе, чем обычно. На полтона живее.

— Вы только что пошутили? — спрашиваю я.

— Нет.

— Похоже на шутку.

— Это наблюдение.

Двери открываются на двадцать втором. Мы выходим. Северов идёт к своему кабинету. На пороге останавливается, не оборачивается.

— В шкафу за секретарским столом есть плед. Возьмите, пока не заболели.

И заходит.

Я стою в коридоре и смотрю на закрытую дверь.

Потом иду к секретарскому столу, открываю шкаф. Плед там действительно есть — серый, мягкий, явно дорогой. Я закутываюсь в него и думаю, что это ничего не значит. Это просто рационально — больной ассистент менее продуктивен, чем здоровый.

Это чистая логистика.

Я почти в это верю.

В одиннадцать я заканчиваю разбирать почту — у Северова её много, часть на английском, часть на русском, и есть одно письмо на немецком, которое я гуглю по частям и всё равно понимаю только в общих чертах.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Есть письмо на немецком. От некоего Штайнера. Я перевела, но не уверена в точности — там юридические термины.

Он протягивает руку, не глядя. Я кладу распечатку. Он читает — быстро, скользит взглядом по строчкам, потом откладывает.

— Ваш перевод правильный.

— Вы читаете по-немецки?

— Да.

— И по-английски.

— Да.

— Что ещё?

Он смотрит на меня с лёгким удивлением — не обиженным, а именно удивлённым, как будто не ожидал вопроса.

— Французский. Немного итальянский.

— Итальянский зачем?

— Так получилось.

Я смотрю на него. «Так получилось» — это первое, что он сказал без конкретной причины. Просто факт, который не объясняется рабочей необходимостью.

— Вы учились за границей?

— Нет. — Пауза. — Читал много. В основном в оригинале.

— Что читали?

Он смотрит на меня долго. Я чувствую, что вопрос перешёл какую-то черту — не грубо, но заметно. Как будто я открыла шкаф, который обычно не открывают.

— Климова, — говорит он.

— Да.

— Штайнер ждёт ответа до пятницы. Напишите, что мы изучаем предложение.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь к экрану. Пишу Штайнеру. Потом сижу и смотрю в текст, и думаю — человек, который выучил итальянский просто потому что читал много в оригинале, это не пустой человек. Это человек, у которого внутри что-то есть. Просто вход закрыт, и табличка — как та, на парковке — на уровне плинтуса.

Надо знать, где смотреть.

В два часа к Северову приходит посетитель.

Я слышу, как он входит — громко, уверенно, с таким звуком шагов, который говорит «я здесь главный» раньше, чем человек успевает открыть рот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, в хорошем костюме, с лицом человека, привыкшего к тому, что его ждут.

— Максим! — говорит он с порога. — Ты похудел.

— Присаживайся, Валерий, — говорит Северов ровно.

Они закрывают дверь. Я слышу голоса — не слова, просто интонации. Северов говорит мало и тихо. Валерий — много и громко. Через двадцать минут Валерий выходит.

Проходя мимо моего стола, он притормаживает и смотрит на меня с интересом, который мне не очень нравится.

— Новенькая?

— Временно.

— Как он? — кивает в сторону кабинета. — Не сожрал ещё?

— Пока нет.

Он усмехается.

— Держись. Он хороший мужик, но... — Валерий делает неопределённый жест рукой. — Сложный. С ним все сложно.

— Почему?

Валерий смотрит на меня с видом человека, которому задали вопрос, на который он не готов отвечать честно.

— Так получилось, — говорит он. И уходит.

Я смотрю ему в спину и думаю, что это уже второй человек за три дня, который говорит про Северова «так получилось» — и оба раза это звучит как конец истории, которая началась задолго до меня.

В четыре часа я иду на кухню за второй порцией чая и застаю там Северова.

Он стоит у окна со стаканом воды — просто воды, не кофе — и смотрит на дождь. Дождь всё ещё идёт, хотя уже без прежней агрессии — устал, что ли.

Я беру чайник. Стараюсь не шуметь.

— Климова.

— Да.

— Вы замужем?

Я замираю с чайником в руках.

Поворачиваюсь. Он по-прежнему смотрит в окно, не на меня.

— Это... рабочий вопрос?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Просто спросил.

Я смотрю на его профиль — чёткий, спокойный, совершенно непроницаемый.

— Была, — говорю я.

Он ничего не говорит. Я жду — не знаю чего именно. «Извините», «понятно», «это объясняет»... Но он просто молчит и смотрит на дождь.

— А вы? — спрашиваю я, потому что справедливость — это важно.

— Нет, — говорит он.

— Никогда?

Пауза. Длинная. Такая, что я успеваю пожалеть о вопросе.

— Один раз, — говорит он наконец. — Давно.

Он разворачивается, ставит стакан и