Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 26

Я беру папку в руки, пальцы скользят по шершавому картону. Сегодня впервые думаю о нормальной семье. С женой, которая смотрит теплом на меня. С детьми, которые не боятся своего отца. Раньше такие мысли казались смешными. Как монстр может мечтать о семье? Но Сэйдж… с ней всё иначе. Можем ли мы быть вместе, как нормальные люди? Думаю, что нет. Но достойны ли мы любви? Достоин ли её любви я?

Пальцы замирают на обложке. Я чувствую, как бьётся моё сердце в груди. Делаю вдох. И наконец, спустя столько лет, решаю открыть папку. Первая страница — фотография бабушки. Она сидит в кресле, держит на коленях кошку, улыбается. Я замечаю сходство её лица с моей матерью, и внутри что-то ёкает.

Спустя время я закрываю папку и кладу её на стол. Информация о бабушке и дедушке отпечаталась в голове и не давала мне покоя. Они живут совсем близко, в соседнем штате, дорога туда займёт примерно один день.

Я был их единственным внуком. До того, как отец убил мать, мы часто виделись. Бабушка всегда совала мне сладости, гладила по голове и называла «мой маленький самурай». Её руки пахли мукой и корицей, а в доме всегда пахло выпечкой и травами — этот запах я запомнил на всю жизнь.

А дедушка играл со мной в шахматы и учил правильно держать нож и вилку, показывая на своём примере, из-за чего отец всегда злился и наказывал меня. Дед не лез с объятиями, но его молчаливая забота запомнилась мне даже сильнее, чем бабушкины сладости.

После похорон отец запретил им приближаться, пригрозив убить, если попробуют появиться в нашей с ним жизни. Они испугались и отступили. Пока я был ребёнком, он внушал мне то, что они плохие, как мать, и чтобы я это усвоил, подкреплял свои слова силой. И я усвоил, что если вдруг спрашиваю о них, то за моим вопросом последует боль. Порой мне казалось, что он меня воспринимает так же, как своих дрессированных псов, которых тоже учил выполнять команды, только в их случае был электрошокер, а в моём — деревянная катана.

Сейчас мне двадцать три, и прошло девятнадцать лет с тех пор, как я их видел. И только сейчас, после того как я встретил Сэйдж, мне кажется, что отец делал многое неправильно.

Я встаю, беру чехол с катаной из угла комнаты, спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Мне нужно подумать и проанализировать всё. И лучше всего мне помогает думать тренировка. Мотоцикл стоит там же, где я его оставил несколько часов назад, — возле входа в Логово. Когда я следил за Сэйдж по камерам, я решил пойти пешком до кинотеатра и ждать, когда она выйдет. Когда она вышла, она не заметила меня, и я последовал за ней тихо, словно тень, пока не увидел, как какой-то парень к ней подкатывал.

Сейчас я возвращаюсь к своему железному коню, закидываю чехол за спину и завожу двигатель.

Дорога до заброшенного завода занимает двадцать минут. Привычное дело и до боли знакомая дорога, которую я осилил бы с закрытыми глазами. Раньше я часто зависал там, когда хотел подумать.

Заброшенное здание встречает меня тишиной. Здание выглядит потрёпанно: серые стены в выбоинах, окна разбиты, и кое-где торчат осколки, похожие на зубы.

Я паркую мотоцикл у входа, снимаю чехол и захожу внутрь. В нос бьёт затхлый воздух, смешанный с запахом ржавчины и сухой штукатурки. Тишина... И её нарушает лишь звук моих шагов по старому бетонному полу.

Я решаю снять свою куртку и майку и как последний штрих стаскиваю ботинки. Босиком стоять на бетоне приятно, холод пробирается от пяток к икрам, и это помогает мне сосредоточиться.

Вытягиваю катану из чехла и осматриваю её. На лезвии видны потёртости от тренировок, но кромка всё равно остаётся острой, как бритва. Провожу пальцем по хамону, линии закалки, чтобы убедиться в остроте. Клинок тускло блестит в луне, которая заглядывает через дыру в крыше, словно радуется тому, что я снова взял его в руки.

Я начинаю с базовой стойки. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, меч вытягиваю перед собой. Первый выпад — рубящий удар сверху вниз. В голове всплывает лицо бабушки с фотографии. Беззаботно сидит в кресле и держит кошку на коленях, ласково гладя и нежно улыбаясь. В её глазах усталость и что-то тёплое. Простая женщина в возрасте, которая, возможно, ждала меня всё это время.

Заношу второй удар — горизонтальный, на уровне пояса. Перед глазами всплывает фото дедушки. Он в саду, подрезает кусты, а во рту небрежно держится трубка. Воспоминания снова всплывают... Он не многословен, всегда был суровым, но со мной возился без устали. Учил держать равновесие, показывал, как правильно плавать. Я не знаю, скучает ли он, злится ли или уже похоронил мысль о нашей с ним встрече. Я сам не знаю, хочу ли этого — встречи, разговора, объяснений.

Третий выпад — колющий, прямо перед собой. Лезвие рассекает воздух, свист отдаётся в пустых стенах. Отец убил мать на моих глазах, я смотрел и ничего не мог сделать. Отец постоянно говорил, что она плохая. Но так ли это? Был бы я другим, если бы она осталась жива? Сейчас это уже не важно... но одно мне не давало покоя. Имея всю информацию о людях, о которых у меня единственные тёплые воспоминания, я так и не рискнул поехать, потому что не умею разговаривать с людьми, которые не боятся меня. Я не знаю, как принимать тепло, когда оно не перемешано с болью и страхом.

Четвёртый удар — диагональный, с переносом веса на левую ногу. Клинок идёт по дуге, и мышцы спины напрягаются. В этот момент всплывает лицо Сэйдж. Она не боится меня, хотя видела, что я могу. Она огрызается, убегает, но всегда возвращается. Или я возвращаюсь. Не важно. Важно, что она нормальная. Не сломленная, не искалеченная годами этого дерьма, как я. Злая, дерзкая и абсолютно точно живая. Рядом с ней я могу выглядеть почти полноценным человеком. Я не стану нормальным — никогда. Но рядом с ней