Берингов пролив - Алексей Соломатин Страница 26

— Подождите, — сказал он. — Я ещё вот что не совсем понимаю. Почему это дело такое… громкое? Все о нём пишут, знают: Короленко, статьи, суд. Но по сути — убийство. Криминал. Разобрались же.

Катя с Максимом переглянулись. На секунду — молчаливый обмен ролями: кто будет говорить, чтобы не сорваться. Катя ответила первой, но тихо. Это было страшнее её обычного напора.

— Потому что это не «просто убийство», Роб.

Их сделали людоедами. Публично. И если бы не Короленко, Иван и вообще не случайная цепочка людей, которые не побоялись… это клеймо могло бы остаться навсегда.

Ольга подхватила, но иначе — через другую боль:

— И оно стало политическим. В смысле «кто есть человек». На Аляске было похожее. Русские поселенцы часто пытались защищать местных, обращать в православие, женились на местных, строили храмы. А другие приходили и считали их «дикарями», которых можно выжечь, потому что «так проще» и «выгоднее».

Ольга специально подбирала слова: она не хотела задеть Роба, но он прекрасно понимал, куда она клонит, и от этого ему снова становилось не по себе.

Он вспомнил, как легко было собирать лайки на чужой ненависти. Как он превратил страну в чуму — удобную, абстрактную, от которой нужно "держать дистанцию".

Так он говорил. Считал, что это «позиция». А теперь слышал слово «клеймо» и понимал: это оно и есть — только современное, красивое, с правильными хэштегами.

Он сжал пальцы так, что ногти вдавились в кожу. Не от раскаяния — от злости на себя. Потому что раскаяние требует действий. А он пока не знал, какие.

Ольга закрыла письмо аккуратно, как закрывают глаза мёртвому, чтобы не смотреть дальше.

— Ну что, завтра? — спросила Катя, уже снова деловая. — Едем в Старый Мултан? Сейчас это село называется Короленко. Утром, пока светло, пока дорога не совсем расползлась, — и посмотрела на Максима в знак подтверждения.

— Да, поехали. На месте разберёмся быстрее, — сказал Максим. — Но вы сами решайте, надо вам туда или нет.

Роб открыл рот, чтобы сказать что-то про «мне нужно подумать», взглянул на конверт под резинкой — и вместо этого резко отрезал:

— Едем, — и сам удивился, как твёрдо это прозвучало.

Катя улыбнулась — коротко, без победы.

— Тогда завтра в восемь, — сказала она. — У отеля. И документы тоже берите с собой.

Ольга молча убрала письмо обратно в конверт и положила его в папку. Затем натянула резинку, как фиксатор на рану, и кивнула Кате.

Роб отвёл взгляд в окно. Кама всё так же тянула ледяную грязь вниз по течению, и в этом было что-то почти оскорбительное: вода шла, а они сидят и решают, как разгадать то, что уже произошло.

Он поднял взгляд на Ольгу. Она избегала его глаз, будто боялась, что он спросит: «А ты сама — что пытаешься разгадать... или искупить?» И он не спросил.

Телефон Ольги снова дрогнул на столе. Она схватила его так резко, будто он укусил. Посмотрела на экран — и лицо стало каменным.

— Извини, — сказала она. — Мне нужно ответить.

Она вышла из кафе, не оборачиваясь. Роб смотрел ей вслед и понимал: завтра они едут в Мултан. Но не факт, что вернутся вместе.

А сегодня хватало факта: письмо не предназначалось ему, но всё равно попало в его руки, и теперь у него нет права сделать вид, что он его не читал.

Глава 13. Орлан

В восемь утра Сарапул выглядел так, будто его ещё не включили. Серый свет лежал ровно, без теней, как неудачно расправленная простыня. У входа в гостиницу пахло мокрой резиной и дешёвым освежителем из холла — смесь, которая не обещает приключений, а только дорогу.

Роб вышел первым. Рюкзак сел на плечи тяжело, будто внутри не папка с документами, а кирпич. Он проверил молнию, нащупал боковой карман: телефон. Термос стукнул по рёбрам — кофе он купил на ресепшене, тот самый «американо», который здесь всё равно был лучше, чем американский кофе из фильтр-пакетов.

Он почти не спал. Ночью фраза из письма крутилась в голове, как заевший трек: «Семь невинных будут стоять». Стоять. Как люди? Как столбы? Как кресты? Стоять и смотреть на землю — и от этого «смотреть» у него внутри возникало что-то липкое, неприятное, будто его самого заставляют опустить голову.

Он сделал глоток. Горячо. Горько. Хорошо.

Дверь гостиницы снова щёлкнула.

Ольга вышла следом. Тёмная куртка, волосы собраны в пучок, лицо — собранное, как документ в архивной папке. Она шла быстро, но без суеты. Как всегда — будто она уже опоздала, просто не говорит об этом вслух.

Её телефон пискнул. Коротко. Нагло.

Ольга не посмотрела. Даже не моргнула. Только челюсть на секунду стала жёстче. Роб это заметил. Ночью он думал о её лице больше, чем о письме. Это было проще: думать о чужом напряжении, чем о своём.

«Она что-то скрывает, — подумал он. — Не от меня. От того, кто пишет».

Телефон снова дрогнул — уже вибрацией, не звуком. Ольга сунула его глубже в карман, будто прячет улику. Но выглядело это не как детектив. Скорее как человек, который убирает нож под стол, чтобы продолжить разговор о погоде.

— Выспался? — спросила она, не глядя.

— Да, — соврал Роб.

Она кивнула. Не потому что поверила. Потому что приняла к сведению: он сказал «да», значит, тема закрыта.

У обочины стояла старая лавка для курящих. На ней — забытая пластиковая бутылка, в которой вода была цвета Камы. Роб почему-то подумал: даже вода здесь устает.

В восемь ровно подъехал внедорожник. Тот же — тяжёлый, с широкими шинами и широким воздуховодом, выходящим из капота, будто машина заранее готова терпеть или даже тонуть. Колёса хрустнули по гравию. Дверь водителя открылась, и Максим вышел так, как выходят люди, которые не делают из себя «водителя» — просто встали, потому что надо.

Катя выскочила с другой стороны раньше, чем мотор окончательно затих. В руке — термокружка. На лице — бодрость, которая в восемь утра обычно бывает у детей или у людей, которым не страшно жить.

— Доброе утро! — Катя радостно махнула рукой, как будто они встретились не в промозглом Сарапуле, а на каком-то солнечном празднике.

— Доброе, — сказал Роб.

— Готовы? — спросила она.

Он поднял бровь.

— К чему